— Да, братцы, Менделю досталось, пока он нашу музыку постиг, — сказал Петров. — Третьего года зимой Онуча ему говорит: «Раздевайся, Мендель, совсем, я из тебя хочу монумент сделать». — «Какой монумент?» — «Ледяной». Вывели Менделя на двор к колодцу, в чем мать родила, да давай с головы из ведра поливать. Конечно Онуча был совсем пьяный. Ну, никакого монумента не вышло, потому что Мендель примерзнуть к земле никак не мог, все падал. Менделя в лазарет снесли, а самого Онучу Зверь собственной рукой выпорол. Тем и кончилось. А Мендель на этом случае и сдался: не хватило у парня терпенья. А то вы жалеете этого рифметика, что на стойку поставили! Ну, если повалится — выпорют, только и всего.
— Я видал, проходя сейчас, около него Бахман с Онучей маются. Смех один — то в патронташ, то в лядунку, то в манерку песку подсыпают, все его прямо уставить хотели, а он на ногах вихляется.
— Уставили уж. Онуча домой пошел татарскими биточками закусывать.
— Ребятишки, давайте вольем Онуче, — предложил Петров.
— Отчего же, влить можно. Кстати, Аграфена, наверно, биточки-то на таганке поджаривает под челом. Подбавим ей на сковородку соусу?..
— Ладно. Братцы, я что еще выдумал. Захватим веревочку?
— Зачем?
— А я дорогой скажу. Сенька, у тебя нос к духу крепкий, тебе нести ведро.
— Ладно, — согласился Сенька. — Троих довольно.
Трое кантонистов из первой роты шмыгнули из спальной мимо часового в коридоре. Часовой по обычаю сделал вид, что дремлет, склонясь на ружье, и не заметил ребят.
Задами казармы кантонисты выбрались на улицу через лаз в заборе, где для этого приспособлена была выдвижная доска. Домик Онучи был неподалеку от школы, над оврагом, в палисаднике.
В окне — огонь. Из дома через окна слышен разговор. Калитка не заперта. Кантонисты заглянули в окно. Онуча сидел за столом. Перед фельдфебелем стояли начатый полуштоф вина и стакан. Супруга Онучи торопливо тяпала в корытце. На шесте под таганком горел огонек щепочек. Онуча налил и выпил стаканчик.
— Да не дуй ты гольем ее, христа-ради. Сейчас биточки будут готовы.
— Если мне некогда! Жарь скорей! Перцу-то подбавь еще. Поболе, поболе сыпь, не жалей! Да не пережарь, чтобы мясцо чуть-чуть согрелось — горяченькое только было, а внутри чтобы сырое совсем.
— Да уж знаю, не учи!
Супруга Онучи поставила на таганок сковороду. Кантонисты тихо пробрались во двор.
— Сенька, ты полезай на крышу. Да помни, побежишь — у калитки подпрыгни повыше.
— Ладно, знаю.
— Не греми сапогами-то. Принимай ведро.
Сенька полез на крышу, а Петров с товарищем, протянув в калитке на аршин от земли веревку, опять прокрались в палисадник и к окошку.
На сковородке над огнем шипело масло. Огонь весело пылал. Онуча выпивал, запрокинув голову; видно было, как у него играет кадык.
— Что это, мать, будто на крыше загремело? Что бы это такое?
— Что такое? Кот конечно, — ответила супруга Онучи и тут же завопила: — Ах, матушки!
Огонь на шестке зашипел и погас. Супруга Онучи, отплевываясь, вытирала фартуком лицо. С шестка на пол по чисто выбеленной печке бежали грязные потеки.
На крыше Сенька громыхнул ведром и покатился вниз.
Онуча выскочил в сени.
— Мяу! Мяу! Мяу! — завопили в один голос кантонисты.
Сенька козлом скакнул в калитку. Онуча чуть его не поймал, но тут же повалился через натянутую в калитке поперек веревку вниз лицом.
Кантонисты ринулись, мяукая и фыркая, в овраг с обрыва. Из-под ног их сыпалась земля, сгибались и, треща, ломались ветки.
2. Пытка
В заведении не было обыкновения, чтобы офицеры посещали роты после зори: это было иногда небезопасно. Командир четвертой роты Одинцов только потому пришел в казарму, что так было приказано батальонным: лично досмотреть, как выносит экзекуцию Берко Клингер.
Одинцов прибыл в четвертую роту несколько минут спустя после того, как Берко упал под тяжестью амуниции, которая едва была по силам и рослым солдатам. Над Берком хлопотали, вызволяя его, Штык и Бахман. Онучи не было.
— Где Вахромеев? — строго спросил Одинцов.
— Фельдфебель изволили, ваше благородие, уйти на часик домой покушать, — ответил Бахман.
— Ступай в лазарет, — приказал Штыку ротный, — приведи фельдшера. Захватите носилки. Он, кажется, готов.
Одинцов наклонился к телу Берка, вытряхнутому из ременных перевязей, и пощупал рукою сердце.
— Нет, еще будто бы бьется.
Берко без дыхания лежал, свалясь комочком, среди разбросанного по полу снаряжения.