Одинцов закурил трубку и зашагал взад и вперед по коридору.
На лестнице тяжелые шаги. Это вернулся Онуча. Он шарил по стене рукой, будто шел в потемках. Завидев офицера, Онуча против правил прикрыл нос рукою.
— Что с тобою, Вахромеев? — крикнул Одинцов. — Опусти руку.
— Виноват, ваше благородие, я… такая темень на дворе: я зацепился о пенек и немного повредил нос.
— Да ты совсем пьян, голубчик — воскликнул Одинцов.
— Никак нет, ваше благородие.
— Подойди сюда! Давай маску!
Фельдфебель выставил вперед лицо. Ротный командир ударил Онучу справа и слева, приговаривая:
— Тебе что приказал батальонный командир: быть здесь неотлучно? А ты куда, подлец, ушел? Да еще насвистался!
— Виноват, ваше благородие, подкрепился, а закусить не пришлось: озорники какие-то, полагаю из старшей роты, через трубу в печь помоев налили. А супруга моя, Аграфена Сергеевна, как раз татарские биточки готовила. Всю ей личность запакостили… Вот не пришлось закусить, ну, и развезло малость, ваше благородие. Она без закуски сильно берет.
— Довольно болтать, иди проспись.
— Слушаю, ваше благородие.
Онуча ткнулся в косяк двери ровной канцелярии, где была его койка, едва устоял на ногах и со словами: «Пожелаю вам спокойной ночи и приятных снов, ваше благородие» — нырнул в дверь, ощупью нашел койку и повалился на нее.
Из лазарета принесли носилки. Фельдшера не добудились. Берка подняли на носилки. Он очнулся и смотрел бессмысленно вокруг.
— Живуч же ты, братец, — ласково сказал Одинцов, проведя рукою по лбу Берка, и тотчас гадливо отер руку о полу: лицо мальчишки было покрыто липким потом.
Лазаретный солдат со Штыком понесли Берка в больницу. Одинцов сказал Бахману:
— Ступай и ты спать, Бахман.
Ротный ушел, а за ним и Бахман, собрав доспехи Берка. В пустом коридоре настала темная тишина. В дальнем конце сладко зевал, борясь с дремотой, часовой, — это Чебарда; по росту он был в четвертой роте, а по возрасту ему было пора уже из школы во фронт.
Из спален доносились храп и сонное бормотанье кантонистов.
Часовому было скучно, сон одолевал и его, но чем развлечься, часовой не знал. Закурить трубку солдат не смел, — уж очень велик риск: если на этом поймают, что курил, стоя на часах, не миновать «зеленой улицы».
Часовой увидел, что по коридору идет, возвращаясь из лазарета, Штык.
— Эй, ефрейтор, поди сюда! — крикнул ему часовой.
— Ну, чего еще тебе, Чебарда? — спросил, подходя и почесываясь, Штык. — Покою нет нонче.
— А это тебе все за племяша. Чего путаешься с лопоухим? Думаешь, застоишь? Скорей подохнет — тебе же легче.
— Другого дадут. Слышь ты, батальонный опять написал, чтобы пополнение прислали. Берко-то в случайных пришел. А теперь требует пополнение до кадра.
— Значит, треть выбыла. «Акута»!
— «Акута»… Да… Ну, я пойду спать.
— Ну, а что этот Берко-то, жив?
— Жив.
— Заколотят.
— Пожалуй. Прощай. Я пойду.
— А ты погоди.
— Чего мне годить?
— Да мне скучно.
— На часах, конечно, какое веселье.
— Вот ты и побудь со мной. Сказку скажи…
— Ну тебя к монаху, Чебарда.
— Нет, ты постой. Дай мне грош!
— Это за что?
— Как это за что? Ты спать пойдешь, а я на часах стоять должен… Давай грош!
— Нету гроша.
— Ну, иди спи… Ладно уж.
Штык прошел в спальную роты. Чебарда выждал время, когда по его расчету Штык должен был уже заснуть. Тогда часовой вошел в спальную, нашел место, где спал Штык, и пошевелил его за ногу.
— Штык, а Штык, вставай! Онуча тебя зовет.
Штык вскочил и сел на нарах.
— Что?
— Ха-ха-ха! Это я пошутил, — ответил часовой. — Скучно мне. Так ж дашь гроша? Дашь грош — спи. Не дашь — не дам спать.
Ворча и ругаясь, Штык достал из-под головы кошелек и дал грош часовому.
— Ну вот, теперь спи спокойно!
Часовой ушел, взяв грош, а Штык повалился и почти тотчас забылся сном.
Походив минут десять по коридору, Чебарда снова подошел к месту, где спал на нарах Штык, и подергал его за ногу:
— Штык, а Штык!
— Мм?
— Да проснись, Штык.
— Чего тебе?
— Это ты мне, что ли, грош дал, чтобы я тебя не будил?
— Я.
— То-то. А то я забыл. Ну, спи.
— Не отстань. Дай хоть часок соснуть.
— Так ты спи, я ведь ничего… Я только думал, что ты велел утром разбудить, так чтобы не перепутать.
— Уйди, а то закричу.
— Спи себе, любезный, я пошутил.
Погуляв еще немного, часовой снова трясет Штыка за ногу:
— Эй, вставай! Даром, что ли, я с тебя грош взял? Велел разбудить, так вставай.