— У меня нос перетягивает, господин учитель, — весело кричит Берко.
— Не разговаривать! Два-а-а!.. Эх, Клингер, что ты ногой, как пекарь в квашне, тычешь! Не выйдет из тебя солдат, не выйдет.
«Так это не плохо, — подумал про себя Берко, — если не выйдет солдат».
Удачнее шли у Берка занятия в классах. Он усердно выписывал, скрипя по аспидной доске грифелем: «У мыши уши. Маша доила корову. Оса кусала Мишу».
Выписывая слова на доске, Берко вслушивался в то же время в словесный урок по грамматике в третьем, старшем разряде класса.
— Силантьев, разбери «стол», — возглашал учитель.
Силантьев лениво поднимался с задней скамьи, трогал руками стол и, покачав его, говорил: — Не могу разобрать стола.
— Почему?
— Потому что он очень прочно сделан.
— Болван! Скажи, какого роду стол?
— Роду? Деревянного…
— Вались дерево на дерево. Старший, отметь: «Силантьев — лень». Через ять.
У Фендрикова, учителя арифметики, вскоре после первого урока, когда кантонистам наглядно и чувствительно была показана геометрическая прогрессия, Берко получил чин «старшего». Его обязанность была спрашивать уроки до прихода учителя. Берко достиг этой высокой степени тотчас после того, как уразумел, что в «арифметике десять знаков, из коих последний — ноль». Научась писать цифры, Берко обогнал всех в счете, но больше всего поразил он Фендрикова и завоевал его сердце тем, что решил любимую задачу учителя: «Куплено два, заплачено три, что стоит четыре?»
Берко ответил, не моргнув, и к нему с этой минуты прониклись уважением, особенно те кантонисты, которые сидели на задних скамьях. Среди них был и Петров. Многие, подобно ему, показывая явное отвращение к «арифметике», упорно добивались по несколько лет решения уйти из школы в мастеровые. Но тут же были и «красавцы», как их звали в школе. Это были рослые, статные молодцы с крепкими скулами и веселыми глазами. Они знали, что их сдадут во фронт в гвардию. К порке они были бесчувственны и боялись одного наказания: чтобы не испортили маску ударами по лицу. По твердому обычаю «красавцы» перед уроком арифметики говорили старшему, кладя перед ним на стол по грошу:
— Берко, пиши, что я знаю урок.
Берко прятал грош за обшлаг и делал в журнале отметку.
— Только, красавчик Иванов, будь добрый, если спросит «куплено два», не ври нарочно. Знаешь, сколько?
— Знаю. Пять лет одна волынка.
— Ну, я тебе пишу, что ты учил урок.
Фендриков опускался все более и редко теперь приходил в класс не пьяным. Утвердясь на учительском стуле, он сразу начинал спрашивать, все реже пускаясь в рассуждения о величии и пользе науки. О геометрической прогрессии больше не было и помину.
— Иванов! Куплено два, заплачено три, что стоит четыре?
— Пять, господин учитель.
— Садись. Берко! Ты старший в классе по арифметике?
— Я, господин учитель.
— Почему Иванов не отвечает? Он учил урок?
— Учил, господин учитель, я его спрашивал.
— Почему же он отвечает неверно?
— Он отвечает неверно, господин учитель, от того, что ему надоело.
— Что? Надоело? Чего ты врешь.
— Точно так. Он в уме считает «шесть», а говорит нарочно «пять», чтобы вышел разговор.
— Да. Это верно. Без разговору скучно. Иванов, иди ко мне, давай сюда маску.
— Иван Петрович, зачем трудиться и ему и вам пачкать свои руки о его поганую морду? — говорит «старший». — Дозвольте, я ударю его.
— Валяй по всем щекам.
Иванов подходит к Берку.
— Иванов, надуй же щеки.
Иванов надувает щеки. Берко его звонко бьет справа налево и слева направо по щекам ладонью. Фендриков тяжко вздыхает.
— Вот, дети, до чего мне все надоело. Надоела жизнь, надоела наука, надоели даже вы, кантонисты.
Учитель падает головой на стол и рыдает. Класс замирает. Рыдания все тише. Смолкли. Перешли в храп. Фендриков спит. Берко встает со своего места.
— Ребята! Я не говорю о тех, кто не хочет, но кто хочет — займемся, так тихо, чтобы не будить господина учителя. Рифметика — это же так просто, как пять пальцев. На одной руке пять пальцев, на другой руке пять пальцев, а всего десять. С этого и начинается рифметика. Кто же дает знать табличку? Начнем считать свои пальцы…
Пока Берко обучает желающих «рифметике» на пальцах, за его спиной «красавцы» обряжают Фендрикова к звонку. Они прикручивают его ноги к ножкам стула бечевками и на голову надевают бумажный колпак. В коридоре звонит звонок.