Берко молчал смущенно. Он никак не ожидал этого вопроса.
— По субботам можешь не приходить. По субботам ты можешь не работать. Тебе говорили это?
— Я могу считать в уме в субботу.
— Можно? Тогда приходи и в субботу… А теперь выйди на минутку в залу, поговори с моим Сократом — мой единственный друг, рекомендую. Он очень умный. Выйди, я позову тебя — мне надо подумать над этой формулой. А от тебя разит казармой.
Берко вышел из рабочей комнаты генерала и прикрыл за собой дверь. Попугай, увидав кантониста, захлопал крыльями, хлопотливо забегал по жердочке и заговорил:
— Сократ, мой единственный друг, рекомендую… Бедная Россия! На-краул! Боже, царя храни! Бедная Россия… Рекомендую… Кантонисты — дураки…
— Никак нет, господин попугай, — осмелился возразить Берко, — кантонисты — мученики…
— Кантонисты — дураки! — настаивал попугай.
— Кантонисты — мученики! — повторял Берко.
Попугай смолк в недоумении.
— Мученики! Кантонисты — мученики! Понял?
— Рад стараться! — закричал попугай, помолчал и, лукаво нагнув голову, спросил, таинственно понизив голос: — Перцу принес?
— Нет. В другой раз принесу.
— Хорошо-с, хорошо-с! Не пора ли выпить рюмочку?! Рекомендую!
Генерал крикнул из кабинета звучным голосом, каким здоровался в день щового бунта:
— Кантонист, ко мне!
Берко кинулся бегом к двери кабинета, вызывая гулкое эхо под расписным потолком. Попугай крикнул ему вслед:
— Кантонисты — мученики!
Посчитав еще час, генерал сверил полученные в конце цифры с какой-то книгой, остался недоволен результатом, заторопился и отпустил Клингера в школу.
— Не забудь, что я приказывал. Ступай!
— Счастливо оставаться, ваше превосходительство.
Когда Берко пришел вечером в роту, его окружили товарищи и расспрашивали о том, что он делал у генерала.
— Мы с ним считали, потом я отдохнул и говорил с попугаем, а потом опять считали.
— Чего считали-то, деньги, что ли? Или сколько батальонный денег украл?
— А это можно сосчитать, ты думаешь?
— Что?
Чья-то тяжелая рука легла на плечи Берка: это был Онуча, который подкрался незаметно к увлеченному любопытством кружку кантонистов.
— Чего ты тут врешь про батальонного командира? Ты сказал, что он крадет без счету?
— Никак нет, господин фельдфебель. Я сказал, что нельзя сосчитать этого совсем, потому что это неизвестно.
— Ага! Тебе неизвестно — вор или не вор его высокородие?
— Неизвестно, господин фельдфебель.
— Да ты, Берко, обнаглел совершенно! Эй, капрал!
— Меня не можно пороть, господин фельдфебель: генерал приказал, чтобы мне сделали хорошую баню, и велел приходить опять! Каждый день мы с генералом будем считать.
— Ладно. А теперь мы с тобой посчитаем. Выбирай одно из двух: если я буду считать — сто, если ты — пятьдесят. Только если собьешься, то снова. Понял?
— Я понял, что мне надо в баню.
— Вот я тебе баню и хочу задать. Понимаешь?
— Я понял, только лучше считайте вы, господин фельдфебель.
— Эге! А еще рифметик! Неужто боишься не сосчитаешь?
— Так мне же лучше, если вы насчитаете мне сто. Тогда я уже не смогу пойти к генералу. Он спросит вас: «Почему не пришел Клингер? С кем я буду считать?»
— Ах ты, поганец! Ладно, считай, ходи, пока не надоест генералу, а потом мы с тобой посчитаемся. Разойдись! — приказал фельдфебель кантонистам.
— Слаба рука у Онучи стала! — как будто даже с сожалением вздохнул кто-то из кантонистов, — когда Онуча отошел.
— Всех, летом прибывших, к командиру! — прокричал в дверь вестовой. — На пробу голосов!
— Берко, ступай, у тебя голос звонкий, може он тебя в хор запишет; тогда и пороть не будут, — послал племянника Штык. — В классе спевка-то, туда и иди. Наш хор на всю губернию известен.
В классе скамейки были сдвинуты в сторону, и хор стоял кругом посредине. Новичков пропустили в круг, где на табурете сидел ротный Одинцов.
— Вот, малыши, мой хор. Послушайте, как мы поем. Может, вам не понравится; тогда насиловать не будем. А кому придется по душе, того попробуем на голос. Ребята! «Ты помнишь ли!»
— Откашляйся! Выбей нос! Смирно! Сапунов!
Из круга вышел на середину кантонист из «красавцев».
— Запевай, — приказал ему Одинцов.
Сапунов подпер щеку левой рукой, подобно бабе в горестном раздумьи, и тихо запел: