Одинцов шевельнул бровью, и хор дружно и звучно подхватил печальную песню. Пели кантонисты хорошо.
— Понравилась ли песня? — спросил ротный, когда, замирая, утихли последние созвучья.
— Очень хороша, ваше благородие! — за всех новичков ответил Берко. — От такой песни можно заплакать о нашей жизни!
— А ты какие песни знаешь?
— Я знаю только наши песни. Вы будете, ваше благородие, смеяться.
— Отчего же, спой — мне важно услыхать твой голос.
Берко подумал, осмелился и пропел конец той песни, которой научил его в этапе Мендель Музыкант:
— Ну, это песня твоя тоже не веселая. А голос у тебя хоть слабый, но поешь ты верно. Становись в круг!
Также заставил ротный петь свои песни других новичков и, отобрав в хор не всех, остальных отпустил.
После спевки перед зорей кто-то из товарищей сказал Берку:
— Попался, братец! Каши есть не хотел, а в песенники записался.
— Так что же из того?
— Чудак! Хор-то наш в церкви поет.
— О, горечко мое! Так я же не знал! Я откажусь!
— Теперь уж поздно! Раз ротный голос у тебя признал — не выпустит.
— Так я же не крещенный!
— Это безразлично. Запоешь аллилую!
— О! Я уже вспотел без бани! Что делать мне? Ты шутишь?
— Спроси кого угодно!
Кого Берко ни спрашивал, все, смеясь, уверяли его, что раз он согласился быть песенником, то уж придется и в русской церкви петь.
Берко не мог долго заснуть, ему казалось, что тело тут и там колет, словно иголками; Берко чесался, плакал впросонках, едва забылся к утру и весь следующий день проходил, как в тумане. Он ждал бани с нетерпением, решив, что в пятницу доложит генералу свою просьбу — отписать его из песенников.
В четверг с утра перед баней кантонистов выстраивают голыми в ротах: на «телесный смотр».
Штык перед смотром осмотрел племяша с ног до головы:
— От розог рубцы — это не беда. А зачем ты чесался? Болячек нет на тебе. Зачем расчесал ногу? Допреж сего ты не чесался? На левой ляжке царапину разодрал. Подойдешь к правящему, ноги сдвинь поплотней — авось не заметит.
Еще было темно, когда явился правящий унтер-офицер на телесный смотр.
— Подходи по ранжиру! — крикнул он и осматривал каждого, кто подходил по очереди, освещая свечей. — Клингер! Расчесал ляжку. Становись к чесоточным!
— Это я не чесал, господин правящий, я так оцарапал пряжкой.
— Становись! Все равно — другой раз не будешь оцарапывать.
Баня была во втором казарменном дворе. Сначала мылись здоровые, а после них загоняли в баню чесоточных. С ними на этот раз попал в баню и Берко из-за царапины. К бане Берко привык и любил ее наравне со всеми кантонистами, но мыться с чесоточными было тяжело. На них оставалось мало и не хватало воды. Вымывшись кое-как, Берко в очереди с другими подошел к банному солдату. У солдата в руке был большой квач, какими мажут оси мужики, на полу стояла мазница с дегтем, к которой для верности прибавляли синего купороса. Солдат обмазал Берко, начиная с шеи и до щиколоток дегтем. Когда набралось человек тридцать выкрашенных в коричневый цвет кантонистов, их впустили в баню и загнали на полок под самый потолок, где было жарко и трудно дышать. На каменку еще поддали пару, плеская на раскаленные в ней камни водой из ковшей. Внизу у полка стояли два унтер-офицера с розгами и наблюдали, чтобы выкрашенные дегтем кантонисты парили друг друга вениками и не смели сходить вниз. Мазь кусала тело. Выкрашенные поднимали вой и плач. Иной, не вытерпев, падал вниз; его стегали больно и заставляли снова лезть на полок. Требовалось полчаса, чтобы мазь впиталась в тело. Унтер-офицер пробовал рукой, не пачкает ли, и выпускал в предбанник, где кантонисты одевались, не окачивая тело водой. От пара мазь темнела, и мальчишки были похожи на негров с приставленными к черному телу белыми головами.
2. Пернатый Сократ
В пятницу, когда Берко вошел в кабинет генерала, тот принюхался и спросил:
— Что это, братец, от тебя, как от мужицкого воза, несет?
— Был в бане, ваше превосходительство.
— Что же, вас там дегтярным мылом моют?
— Точно так, ваше превосходительство. Против заразы.