А в половине десятого, когда начали призывать к покаянию в грехах, Рейнхольда словно муха какая укусила — вскочил и вон из зала; бежит, будто за ним гонятся. Да что это с ним? Догнал его Франц на лестнице. Тот ругается на чем свет стоит.
— Смотри в оба, — говорит, — они здесь тебя так обработают, что небо с овчинку покажется. Будешь делать, что скажут, и не пикнешь.
— Это я-то? Шалишь, брат, со мной этот номер не пройдет.
Но Рейнхольд продолжал в том же духе и на улице, и в пивной на Принценштрассе; все остановиться не мог, и тут-то он проболтался.
— Хочу покончить с бабами, Франц, не могу я больше.
Вот номер!
— А я-то жду не дождусь, когда ты следующую мне пришлешь.
— По-твоему, я только мечтаю, как бы тебе через неделю Труду-блондинку сбыть? Нет, так дело не пойдет…
— За мной, Рейнхольд, задержки не будет! На меня ты можешь положиться! По мне, пускай хоть еще десяток девчонок явится, мы их всех пристроим.
— Оставь меня в покое с этими бабами, Франц. Не хочу больше, понял?
Пойди-ка пойми его! Что он раскипятился?
— Коли тебе баба надоела, то и брось ее. Проще простого! Отшить их всегда можно. Последнюю, что сейчас у тебя, я еще возьму, а потом — шабаш!
Ясно как дважды два — четыре! Чего он глаза пялит? Ишь уставился! Если хочет, может оставить себе последнюю. Я не против. Вот чудак человек! Побрел теперь к стойке за кофе с лимонадом! Водки не пьет, хмелеет быстро, с катушек валится, а туда же, с бабами путаться.
Некоторое время Рейнхольд упорно молчал, но затем, выдув три чашки своей бурды, снова развязал язык.
"Едва ли кто-нибудь решится оспаривать высокую питательность такого продукта, как молоко. Оно полезно детям, особенно грудным младенцам, а также и больным, для повышения общего тонуса, особенно в сочетании с другими высококалорийными продуктами. Диетическим продуктом, к сожалению, не оцененным по достоинству, можно считать и баранину. Это признано всеми медицинскими авторитетами".
Молоко так молоко. Но, разумеется, реклама не должна принимать уродливые формы.
Что до меня, — думает Франц, — то я за пиво, что может быть лучше свежего бочкового пива?
Рейнхольд вскинул на Франца глаза — совсем раскис парень, того и гляди слезу пустит.
— В приюте Армии Спасения я был уже два раза, Франц. Говорил я там с одним, пообещал ему встать на путь праведный, держался, пока сил хватало, а потом — опять!
— Да в чем дело-то?
— Ты же знаешь, как быстро мне любая баба надоедает. Какой-нибудь месяц, и кончен бал! Почему, я и сам не знаю. Просто с души воротит. А до этого с ума по ней сходил — поглядел бы ты на меня, хоть в желтый дом сажай. А потом ни черта, с глаз долой, не могу я видеть ее, не могу, приплатил бы, только чтоб ее не видеть.
Удивляется Франц:
— Может, ты и впрямь ненормальный? Погоди-ка…
— Так вот, пошел я как-то в Армию Спасения, все им рассказал, а потом с одним там помолился.
Франц глаза выпучил.
— Что? Молился?
— А что ж делать, когда так погано на душе?
— Черт возьми! Ну и парень! Видали такого?
— И действительно, помогло, месяца на полтора, на два, мысли какие-то другие появились, взял себя в руки — как будто и полегчало.
— Послушай, Рейнхольд, сходил бы ты в клинику, на прием. А то, пожалуй, не следовало тебе сейчас смываться оттуда, из зала? Прошел бы вперед да покаялся. Меня, что ли, постеснялся?
— Нет, нет, я больше не хочу. Больше уж не поможет, и ерунда, чушь все это. И чего мне вперед лезть и молиться, я же ни в бога, ни в черта не верю.
— Это я понимаю. Раз ты не веришь, то оно не поможет. — Франц задумчиво посмотрел на своего приятеля, мрачно уставившегося в пустую чашку. — Чем бы тебе помочь — ума не приложу. Надо обмозговать это дело. Надо бы тебе вкус отбить от баб, да как?
— Вот, например, сейчас меня прямо тошнит от Труды-блондинки. А ведь и пары дней не пройдет, появится на горизонте какая-нибудь Нелли или Густа, или как ее там будут звать; посмотришь тогда на Рейнхольда, как спичка вспыхну! Одно в голове: "Уж эта должна быть моя! Любой ценой!"