— Жить можно.
И что ему надо? Чудной какой-то!
— Вот как? А знаете, я тоже всегда мечтал жить вот так, свободным предпринимателем. Должно быть, приятно делать, что вздумается; коли не поленишься, дело пойдет на лад.
— Как когда. Но ведь вы, сосед, и так бегаете предостаточно? В воскресенье вот, да еще в такую погоду, как сегодня, мало кто на улицу выйдет.
— Верно, верно. Я сегодня уже полдня пробегал. И все-таки ничего не заработал, ни гроша. У людей нынче совсем нет денег.
— По какой же части вы промышляете, сосед?
— А я, знаете ли, получаю небольшую пенсию. И вот мне захотелось, понимаете, быть свободным человеком, завести свое дело, зарабатывать деньги. Ну да, пенсию я получаю уже три года, а до тех пор я служил на почтамте. А теперь вот ношусь как угорелый. Понимаете ли, я читаю в газетах объявления, а потом хожу по адресам и смотрю, что люди продавать собираются.
— Мебелью интересуетесь?
— Да что попадется: старая конторская мебель, бехштейновские рояли, старые персидские ковры, пианино, коллекции марок, монеты, носильные вещи умерших родственников…
— М-да, народу много помирает!
— Как мухи мрут!.. Ну, я хожу по объявлениям, смотрю вещи, а кое-что и покупаю.
— А потом перепродаете? Понимаю.
Но тут астматик снова замолк, втянул шею в воротник; они побрели дальше по талому снегу. Но, подойдя к следующему фонарю, толстяк вытащил из кармана пачку почтовых открыток и, грустно взглянув на Франца, протянул одну из них ему со словами:
— Вот, прочитайте-ка, сосед.
На открытке было напечатано: "Берлин. Дату см. на почтовом штемпеле. Милостивый Государь! Ввиду стечения неблагоприятных обстоятельств, я, к сожалению, вынужден отказаться от заключенной вчера сделки. С совершенным почтением Бернгард Кауер".
— Это вы и есть Кауер?
— Да, а открытки я размножаю на копировальном прессе, который купил как-то по случаю. Это единственная вещь, которую я приобрел. Вот я на нем и снимаю копии. Получается до пятидесяти штук в час.
— Да что вы говорите? Ну, а зачем вам это? — Ага, у папаши, должно быть, не все дома! То-то он так глазами хлопает…
— Да вы прочитали? "Ввиду стечения неблагоприятных обстоятельств… отказаться…" Дело в том, что купить-то я соглашаюсь, а заплатить не могу. Ну, а без денег люди не отдают! Что же, я их отлично понимаю. И вот я все бегаю, с ног сбиваюсь, сговариваюсь, — и себе на радость и людям. Люди довольны, что так быстро сбыли с рук свою вещь, а я про себя думаю, как мне повезло и какие на свете бывают чудные вещи, например богатейшие коллекции монет или еще что. Вы только представьте себе — сидят люди без денег, дали объявление и ждут не дождутся покупателя, а я вот он! Осмотрю все как следует, и люди мне сейчас все и выкладывают, что да как, да почему, и что им до зарезу нужны деньги и какая вообще нужда кругом; у вас в доме я тоже кое-что присмотрел, стиральную машину и маленький холодильник, деньги этим людям нужны во как, — то-то рады были отделаться от лишних вещей. Спускаюсь я по лестнице, и так мне хочется все это купить, только одна забота: нет денег, хоть плачь!
— Стало быть, у вас покупатель есть, который вам за комиссию платит?
— Какое там… Вот я и купил себе копировальный аппарат, чтобы не писать от руки открытки-то. По пяти пфеннигов обходится мне каждая открытка — ничего не поделаешь, накладные расходы. Но зато уж больше ни гроша.
Франц глаза вытаращил.
— Ой, батюшки, уморили. Неужели вы это всерьез, сосед?
— Ну да, накладные расходы я иногда сокращаю на пять пфеннигов, опускаю такую открытку в ящик для писем на дверях сразу, как выйду из квартиры.
— Чего же ради вы бегаете, не жалея ног, задыхаетесь?
Они вышли на Александерплац.
Там на углу столпился народ, они подошли ближе. Коротенький человечек со злостью взглянул на Франца.
— А вот вы попробуйте-ка прожить на восемьдесят пять марок в месяц!
— Послушайте, чудак вы этакий, надо же сбывать кому-то эти вещи. Если хотите, я могу спросить кой-кого из моих знакомых.
— Вздор! Я вас об этом не просил, я делаю свои дела один, терпеть не могу компаньонов.
Они смешались с толпой. Это была обычная уличная ссора, двое из-за чего-то поругались. Франц оглянулся, но коротенький человечек уже исчез, как сквозь землю провалился. "И долго он так будет бегать? — удивлялся про себя Франц. — Лопнуть можно со смеху. Ну, а где же та беда, из-за которой колокола звонили?" Он зашел в пивную, спросил рюмку кюммеля, просмотрел "Форвертс", "Локальанцейгер". В них тоже не было ничего особенного, — большие скачки в Англии, и в Париже, наверно кто-нибудь сорвал крупный куш на тотализаторе. Глядишь, и мне в чем повезет — как знать, может быть, это к счастью, когда в ушах звенит.