– Бриллианты, – поправил я его.
– Понимаю. Просто камни или какое-нибудь украшение?
– Откровенно говоря, я ищу одну вещицу, которую украли у моего клиента. – Я протянул ему свою визитную карточку. Он внимательно изучил ее, не выказав никакого беспокойства. – Ожерелье, если быть точным. У меня даже есть с собой снимок.
Я достал фотографию и протянул ему.
– Замечательная вещь, – сказал он.
– Каждая багетта весит не меньше карата.
– Вполне возможно, но я не вижу, чем бы мог вам помочь, господин Гюнтер.
– Когда человек, который украл это, придет к вам и предложит купить, буду очень признателен, если вы мне позвоните. Естественно, за ожерелье обещана большая награда. Я имею полномочия обещать двадцать пять процентов от страховой стоимости ожерелья тому, кто поможет вернуть его владельцу.
– А можно спросить имя вашего клиента, господин Гюнтер?
– Обычно мы не сообщаем имени клиента, – сказал я, поколебавшись для вида. – Но я вижу, что вы принадлежите к людям, способным хранить чужие тайны.
– Вы слишком любезны.
– Это ожерелье индийское, и принадлежит оно индийской принцессе, прибывшей в Берлин на Олимпийские игры по приглашению правительства. – Слушая эту вдохновенную ложь, Ешоннек нахмурился. – Сам я не знаком с принцессой, но мне говорили, что это самое прелестное создание, которое когда-либо появлялось в Берлине. Она остановилась в отеле «Адлон», где несколько дней назад это ожерелье украли.
– Украли у индийской принцессы? – переспросил он. – В таком случае, интересно, почему об этом ни строчки в газетах? И почему полиция не занимается этим делом?
Я глотнул кофе, чтобы продлить драматическую паузу.
– Руководство «Адлона» стремится избежать скандала. Тем более что совсем недавно там же произошло несколько крупных краж драгоценностей, совершенных, как потом выяснилось, Фаулхабером.
– Да-да, я помню, читал об этом в газетах.
– Разумеется, ожерелье застраховано, но где дело касается репутации такого отеля, как «Адлон», не может быть и речи о том, чтобы оно пропало. Вот и все. Надеюсь, вы меня понимаете.
– Ну что ж, господин Гюнтер, я сразу же свяжусь с вами, если что-нибудь узнаю, – сказал Ешоннек, доставая из кармана золотые часы и демонстративно глядя на них. – А сейчас прошу меня извинить, я должен идти.
Он встал и протянул мне свою пухлую руку.
– Спасибо за то, что смогли уделить мне свое драгоценное время. Провожать меня не надо.
– Не будете ли вы так добры сказать моему секретарю, чтобы он зашел ко мне?
– Конечно.
Он попрощался со мной, вскинув руку в нацистском приветствии.
– Хайль Гитлер, – неразборчиво пробормотал я в ответ.
Его худосочный секретарь сидел в приемной и читал журнал. Я начал объяснять ему, что он должен зайти к боссу, и тут на глаза мне попались ключи, лежавшие на столе рядом с телефоном. Он заворчал, с неохотой поднялся с места, а я задержался у дверей.
– У вас есть лист бумаги? – спросил я.
Он показал на блокнот, сверху которого как раз и лежали ключи.
– Можете оторвать отсюда, – сказал он перед тем, как скрыться в кабинете Ешоннека.
– Спасибо.
К связке ключей был прикреплен ярлычок «Кабинет». Я вытащил из кармана портсигар, в котором у меня был пластилин, и сделал по три оттиска для каждого ключа: два с боков и один с торца. Вы, наверное, считаете, что я в это время следовал какому-то безотчетному импульсу, так как размышлял о своей беседе с Ешоннеком. Но дело в том, что у меня всегда при себе кусок пластилина, и если есть возможность пустить его в ход, грех не воспользоваться. Вы бы очень удивились, если бы узнали, как часто помогал мне пластилин.
На улице я нашел телефонную будку и позвонил в «Адлон». С «Адлоном» у меня связано много приятных воспоминаний, и там у меня остались еще друзья.
– Здравствуй, Эрмина, это Берни. – Эрмина работала на коммутаторе «Адлона».
– Куда ты пропал? Ты у нас тысячу лет не появлялся.
– Занят был.
– Фюрер тоже занят, но он все-таки находит время, чтобы заглянуть к нам и помахать рукой.
– Тогда мне нужно купить себе «мерседес» с открытым верхом и ездить в сопровождении двух всадников. – Я закурил. – Эрмина, сделай мне небольшое одолжение.
– Какое?
– Если вам позвонит один человек и спросит тебя или Бениту, есть ли среди гостей индийская принцесса, скажи, что есть. Хорошо? Но если он захочет с ней поговорить, скажи, что она не отвечает на звонки.
– И это все?
– Да.
– А у этой принцессы есть имя?
– Ты знаешь какие-нибудь индийские имена?
– Знаю. На прошлой неделе я видела индийский фильм, и героиню звали Мужми.
– Не возражаю, пусть будет Мужми. Спасибо, Эрмина. Я тебе вскоре позвоню.
Я отправился в ресторан в «Пшорр-Хаус», где взял тарелку бобов с беконом и, конечно, пару кружек пива. Ешоннек либо совсем ничего не понимает в бриллиантах, либо что-то скрывает. Я же говорил ему об индийском ожерелье, тогда как любой специалист без труда определит, что оно фирмы Картье. Кроме того, он не поправил меня, когда я назвал камни ожерелья багеттами. Ведь всем известно, что багетты – это прямоугольные камни или квадраты с правильными гранями. Ожерелье же Сикса состояло из бриллиантов округленной формы. Я сказал, что каждый камень весил не меньше карата, но в действительности они весили в несколько раз больше, и это было заметно.
Итак, разузнал я не очень много и сделал несколько ошибок. Ну что ж, не всегда удается взять палку сразу и за тот конец, который тебе нужен. Однако у меня возникло предчувствие, что когда-нибудь мне снова придется побывать в кабинете Ешоннека.
Глава 8
Из «Пшорр-Хаус» я отправился в «Дом Отечества», в котором кроме кинотеатра, где я должен был встретиться с Бруно Штальэкером, размещались бесчисленные бары и кафе. Здесь всегда полно туристов, но огромные уродливые – почему-то здесь предпочитали серебристую краску – залы и бары с миниатюрными фонтанчиками и игрушечными железными дорогами всегда казались мне ужасно старомодными. Все тут напоминало причудливый мир довоенной Европы с его механическими игрушками и мюзик-холлами, силачами в трико и дрессированными канарейками. «Дом Отечества» отличался от других увеселительных заведений еще и тем, что здесь требовали плату за вход. Это вызвало недовольство Штальэкера.
– Мне пришлось заплатить дважды, – пожаловался он. – Сначала у входа, а потом, чтобы войти в кинозал.
– Тебе надо было показать свой жетон сотрудника Зипо, и тебя пропустили бы бесплатно. Тебе не кажется, что жетон только для этого и нужен?
Штальэкер безучастно смотрел на экран.
– Очень смешно, – сказал он. – А что это за гадость нам показывают?
– Всего лишь новости, – ответил я. – Ну, так что же ты выяснил?
– Сначала давай разберемся, что произошло вчера вечером в твоей квартире.
– Клянусь честью, Бруно, я никогда раньше не видел этого парня.
Штальэкер устало вздохнул.
– Видишь ли, Берни, этот Кольб был актером из тех, что снимаются где-нибудь на втором плане. В одном или двух фильмах он снимался в эпизодах и пару раз участвовал в шоу в кордебалете. Прямо скажем, не Рихард Таубер. С чего бы это ему вдруг убивать тебя? Ты ведь не критик, написавший о нем разгромную рецензию!
– В театре я понимаю столько же, сколько собака в искусстве разведения костров.
– Но ты хотя бы предполагаешь, почему он пришел к тебе с пистолетом в руках?
– Довольно серьезный господин поручил мне одно дело, но жена этого господина почему-то вбила себе в голову, что он нанял меня для того, чтобы я подглядывал за ней в замочную скважину. Она вчера вечером пригласила меня домой и затащила к себе в постель, а потом обвинила в том, что я лгу, когда я сказал ей, что в мои задачи не входит изучение ее личной жизни – с кем она спит и тому подобное. После этого она выставила меня вон. Не успел я добраться до своего дома, как у меня в дверях появился этот чокнутый и, направив мне в живот пушку, заорал, что, мол, я изнасиловал эту даму. Какое-то время мы кружили по комнате – кто кого, – а потом пистолет неожиданно выстрелил. Думаю, что этот малыш сходил от нее с ума, а она это знала и использовала.