– Заживет потихоньку.
Я мотнул головой в сторону соседа:
– А что с ним?
– Он что, доставляет вам неудобства?
– Нет, просто интересно.
– Вы болели когда-нибудь желтухой?
– Болел.
– Это хорошо. Тогда можно не волноваться, во второй раз ее не подхватите. Если не будете с ним целоваться и не попытаетесь трахнуть. И все-таки надо будет спустить его вниз, чтобы он случайно не помочился на вас. Вирус передается через выделения организма.
– Какой вирус? – спросил я.
– Гепатита. Я прикажу поднять вас наверх, а его спустить вниз. Если он попросит воды, можете ему подать.
– Конечно, подам. А как его зовут? – спросил я.
Доктор устало вздохнул:
– Понятия не имею.
Позже, когда санитары подняли меня на верхнюю койку – это оказалось довольно мучительной процедурой, – а ее прежнего обитателя опустили вниз, я решил получше рассмотреть человека, который, сам того не зная, должен был вызволить меня из Дахау. Зрелище, скажем так, неутешительное. Если бы не узел на руке, я бы никогда не смог опознать Мучмана, ориентируясь на фотографию, которую я видел в кабинете Гейдриха, – так он исхудал и такой желтизной отсвечивало его лицо. Его трепала лихорадка, он бредил, иной раз стонал от боли. Я наблюдал за ним время от времени, и однажды он пришел в себя, но, к сожалению, только для того, чтобы попытаться облегчить свое состояние с помощью рвоты. Однако это ему не удалось, и он снова впал в беспамятство. Не было никакого сомнения в том, что Мучман уходит.
В лагерной больнице лежало около шестидесяти человек, при которых состоял один доктор, по имени Мендельсон, и три или четыре санитара, еще недавно сами здесь же лежавшие и не оправившиеся по-настоящему от болезни. Если искать образ, точнее других выражающий стиль и смысл существования данного лечебного заведения, это будет склеп.
Вскоре я установил, что здесь два типа пациентов: больные, чей конец неизбежен, и люди изувеченные, которые обязаны подхватить здесь какую-нибудь заразу и затем умереть.
Вечером, перед тем как стемнело, пришел Мендельсон, чтобы осмотреть мои раны.
– Утром я промою ваши рубцы и посыплю их свежей солью, – сказал он и совершенно машинально, не испытывая особого интереса, взглянул на Мучмана.
– А каким способом вы его лечите? – Вопрос был глуповатый, но почему-то возбудил в докторе любопытство. Он внимательно посмотрел на меня.
– Если вас это так интересует, мои рекомендации в данном случае сводятся к воздержанию от спиртного и острой пищи. А кроме того, я советую больному побольше отдыхать.
– Мне все ясно.
– Не думайте, мой друг, что я такой бессердечный, но помочь ему всерьез ничем не могу. Если бы он получал витамины, пищу, богатую протеином, глюкозу и метионин, то, глядишь, и выкарабкался бы.
– Как вы думаете, сколько он еще протянет? – поинтересовался я.
– Он иногда приходит в себя?
Я кивнул.
Мендельсон тяжело вздохнул:
– Трудно сказать. Но после того, как он впадет в коматозное состояние, наверное, сутки еще подышит. Может, чуть больше. У меня нет даже морфия для него. В этой больнице для всех пациентов один исход – смерть.
– Буду иметь это в виду.
– Постарайтесь не заразиться, ведь здесь есть больные тифом. Если вы почувствуете жар, выпейте две ложки собственной мочи. Похоже, что это помогает.
– Если мне удастся найти здесь хоть одну чистую ложку, непременно выпью. Спасибо за совет.
– Раз уж вы так внимательны к моим советам, подскажу вам еще кое-что. В больнице иногда проходят заседания лагерного комитета. Место подходящее. Охранники сюда не сунутся, если не случится что-нибудь экстраординарное. Эсэсовцы не так глупы, как кажется, и я вам советую, как только боль немного стихнет, немедленно отсюда улетучиться.
– А почему вы этого не делаете? Что заставляет вас оставаться здесь? Клятва Гиппократа?
– Никогда о такой не слышал. – Мендельсон пожал плечами.
Я решил поспать, чтобы потом бодрствовать и, несмотря ни на что, ждать: а вдруг к Мучману вернется сознание? Наверное, я надеялся, что между нами произойдет трогательная сцена, вроде тех, что показывают в кино, когда умирающий открывает свою душу человеку, который склоняется над его ложем.
Когда я проснулся, было уже темно. Сквозь симфонию кашля и храпа, наполнявшую палату, до моего слуха донеслись звуки, по которым можно было безошибочно определить, что Мучмана рвет. Я свесился с койки и при свете луны наблюдал, как Мучман полулежит, опираясь на локоть, а другой рукой жмет на живот.
– Все в порядке? – спросил я.
– Как будто. – Он тяжело дышал. – Я буду жить вечно, как эта чертова галапагосская черепаха. – Он снова застонал и с усилием проговорил сквозь стиснутые зубы: – У меня спазмы в желудке.
– Хочешь пить?
– Хочу. Горло пересохло. – Его снова вырвало.
Я осторожно спустился вниз и ковшом зачерпнул воду из ведра, стоявшего рядом с койкой. Мучман с жадностью приник к ковшу, стуча зубами так, словно отбивал морзянку. Напившись, он вздохнул и откинулся назад.
– Спасибо, друг.
– Не стоит благодарности. Ты бы сделал то же самое для меня.
Он закашлялся и попытался рассмеяться.
– Ну уж нет, я бы не стал! – Голос у него дребезжал. – Побоялся бы заразиться. Ты ведь не знаешь, что у меня, правда?
Я какое-то мгновение колебался, а потом сказал ему все, как есть:
– У тебя желтуха.
Он сразу замолчал, и тут мне стало стыдно. Наверное, все-таки не стоило ему это говорить.
– Хорошо, что не стал врать. – Он снова помолчал. – А что с тобой?
– Да вот получил небольшой подарок от Гинденбурга.
– За что?
– Помог еврею в своей бригаде.
– Глупо. Любой еврей уже мертвец. Уж если рисковать жизнью, то ради того, у кого еще есть шанс спастись. У евреев нет шансов. Удача от них отвернулась.
– На тебя она тоже вроде бы не смотрит.
Он засмеялся:
– Мне и в голову не могло прийти, что я заболею. Думал, что отсижу свой срок без особых осложнений. У меня здесь была хорошая работа. В сапожной мастерской.
– Да, уж эта работа – не бей лежачего, – согласился я.
– Я умираю, да?
– Доктор этого не говорил.
– Не вешай мне лапшу на уши. Я и сам вижу, что жить остается недолго. Тем не менее спасибо, что не хочешь меня огорчать. – Мучман повернулся на бок. – Боже, как хочется закурить!
– Мне тоже.
– Я бы не отказался и от самокрутки. – Он помолчал, а потом наклонился ко мне. – Должен тебе кое-что сказать.
Еле сдерживая волнение, я подвинулся к нему.
– Ну, говори.
– Не трахайся с бабами, которые здесь сидят. Я уверен, что именно так и подхватил эту заразу.
– Не буду, ни за что. Спасибо, что предупредил.
На следующий день я обменял свою пайку на сигареты и стал ждать, когда к Мучману вернется сознание. Он пришел в себя только к вечеру, и мы продолжили наш разговор, как будто не прерывали.
– Ну, как ты? Рубцы сильно болят?
– Сильно, – ответил я, спускаясь с койки.
– Надо полагать. Этот сержант, будь он проклят, силы не жалеет. – Он приблизил ко мне свое исхудавшее лицо. – Слушай, что-то мне кажется, я тебя встречал, не помню только где.
– Где бы это могло быть? В «Эксцельсиоре»? Или в «Херрен-клубе»? А может, в теннисном клубе «Рот-Вайсс»?
– Ты что, издеваешься?
Я зажег сигарету и вставил ему в рот.
– Скорее всего, это было в оперном театре. Ты знаешь, я же большой любитель оперы. А может, это было на свадьбе у Геринга?
Его тонкие желтые губы растянулись в улыбке, он вдохнул в себя дым с таким наслаждением, словно это был чистый кислород.
– Да ты просто волшебник, черт тебя дери! – проговорил он, смакуя сигарету. Я ненадолго вытащил ее у него изо рта, чтобы он мог выпустить дым.