— Разрешите, Лаврентий Павлович? — обратился Меркулов к Берии.
— Твое совещание, Всеволод, — пожал плечами тот.
Меркулов поднялся. Лоск дворянина — то, с чем он никогда не пытался бороться, — в повороте головы, в холеных, узких руках, в манере говорить с внешним достоинством — Меркулов умел этим пользоваться, не опасаясь выглядеть инородным телом.
— Товарищи, мы не можем быть уверены, что Баварец по-прежнему остается нашим сотрудником, что он не перешел под контроль СС, так сказать, полностью. То, что он провалил английскую сеть, не получив от нас одобрения и даже не поставив Центр в известность о своих намерениях, говорит о его неуправляемости, о том, что в своих действиях он руководствуется какими-то своими, нам неизвестными решениями. Второе: где гарантии того, что Баварец не сдал Шелленбергу и нашу сеть? Он говорит, что это не так? Но этого мало. Где гарантии, что он не станет действовать как двойной агент именно против нас, как это уже случалось с радистами из группы Треппера? Заверений Рихтера мне, например, недостаточно. Может быть, я удивлю товарища Ванина, но я считаю, что необходимо немедленно перевести группу Рихтера на подпольное положение, а Баварца, если, конечно, получится, доставить сюда. Повторю: мы не можем подвергать нашу работу и наших людей риску оказаться под контролем врага.
— Что скажешь, комиссар? — спросил Берия.
Скулы Ванина покрылись возбужденным румянцем, но он, как обычно, был сосредоточен и сдержан.
— Я не могу согласиться с мнением товарища Меркулова, — сухо сказал он. — Тому есть несколько причин, но я остановлюсь на главной. С тридцать восьмого года мы работаем вместе в Баварцем бок о бок. Шесть лет. За эти годы от него бесперебойно поступает ценнейшая, достоверная информация и… — Ванин запнулся. — Ну, как он мог сообщить нам о своих намерениях? Его же со всех сторон обложили, даже Рихтер не мог с ним связаться. Только один выход и был — бежать. И мы решили — бежать. И дали ему коридор. А он нашел третий путь. И спас дело. За это его наградить надо. У меня нет гарантированных аргументов, чтобы доказать преданность Баварца. Но мне они не нужны. Потому что я ему доверяю. Понимаете, доверяю как товарищу по оружию. Вот главная причина, по которой я не согласен с мнением товарища Меркулова.
— Снимите этот пафос, Павел Михайлович, — поморщился Меркулов. — Откуда такая уверенность? Баварец рискует сдать немецкое сопротивление, которое готовит покушение на Гитлера.
— Это-то ничего, — вставил слово Берия. — Все немецкое сопротивление ориентировано на Англию и США против нас. Покушение на Гитлера — это хорошо. Но тогда о Втором фронте нам придется забыть.
— К тому же он немец, — настаивал Меркулов. — С нами его ничего не связывает.
Брови Ванина поползли вверх:
— Да у него же сын растет в нашем детском доме. Жена русская, погибла.
— Рихтер, насколько я знаю, тоже немец, — заметил Берия и посмотрел на Ванина: — Сформулируйте ваш вывод.
Ванин встал:
— Прерывать работу группы Рихтера и Баварца считаю нецелесообразным.
— А вы отдаете себе отчет, комиссар, что над вами навис меч трибунала?
— В полной мере, товарищ нарком, — ответил Ванин. — Но свой вывод я сделал.
Нависло тягостное молчание, которое прервал Берия:
— Так. Ну, а ты, Всеволод Николаевич?
Меркулов повернулся к нему всем корпусом и четким голосом ответил:
— Моя точка зрения остается неизменной. Мы не можем так рисковать. Я не верю Баварцу.
Берия медленно встал из-за стола.
— Я тоже ему не верю, — бросил он и, помолчав, сказал: — Но я верю Ванину… Так что продолжайте работать. А ты, Ванин, помни: если что, башкой ответишь.
Берлин,
19 июня
— Хотел бы уехать отсюда?
— Куда?
— Да куда угодно. Лишь бы подальше. Туда, где не бомбят. В Португалию, в Индию, в Америку.
— С Америкой мы в состоянии войны.
— Ну и что? Какая разница? Нам нужна война? Неужели ты не устал?
— И что мы будем там делать?
— Не знаю… Жить.
— Все хотят жить. Просто жить… Я — жизнь, стремящаяся к жизни, в гуще других жизней, стремящихся к жизни.
— Что это?
— Этический принцип всеобщего сосуществования от доктора Швейцера. Прекрасная утопия.