13 июля Гитлер сообщил командующим группы армий «Юг», фельдмаршалу фон Манштейну и группы армий «Центр», фельдмаршалу фон Клюге, что принял решение отказаться от продолжения операции «Цитадель».
На другой день Рузвельт позвонил Черчиллю.
— Думаю, дорогой Уинстон, наша высадка на Сицилии началась вовремя, — сказал он. — Кажется, дядюшка Джо все-таки сломал хребет германскому фюреру.
— Да, Франклин, — согласился Черчилль, — наступают трудные времена.
Берлин, Гогенцоллерндамм,
11 июля
На литургию в собор Воскресения Христова, накануне войны построенный неподалеку от Темпельхофа по инициативе Розенберга, желавшего наладить контакты с зарубежной Русской Церковью, в воскресенье собралось много людей. Далеко не все внимали маленькому, сухонькому, потерявшемуся в безразмерной ризе батюшке, который слабым голосом тянул службу, то и дело оглядываясь в зал, словно опасаясь каких-то неприятностей. Многие приходили сюда только затем, чтобы почувствовать близость родины, о которой им оставалось лишь вспоминать. Было много бедно одетых молодых женщин, так называемых ост-арбайтеринен, привезенных с оккупированных территорий, чтобы разбирать завалы после бомбежек, работать на фермах и военных заводах, восстанавливать дороги, помогать по хозяйству немецким семьям. Они собирались группами, тихо переговаривались, обменивались продуктами, лекарствами, вещами. Некоторые, прислонившись к стене, не стесняясь, кормили грудью младенцев.
Хартман вошел в собор в тот момент, когда диакон выступил из алтаря с восклицанием «Благослови, Владыко!», знаменующим начало литургии оглашенных. Певчие сильными, легкими голосами затянули псалмы. Собравшиеся на службу выпрямились и стали креститься. В темном углу притвора, возле иконы Богоматери, освещенная единственной свечой, замерла одинокая фигура женщины в скромном, но изящном и, очевидно, дорогом платье, спускавшемся чуть ниже колен; голову и плечи покрывала легкая, длинная шаль. Было заметно, что она глубоко переживает происходящее. Хартман знал, что по воскресениям фаворитка фюрера, знаменитая Ольга Чехова старается посещать обедню в Воскресенском соборе. Он взял свечу и, осторожно ступая по скрипучему паркету, приблизился к ней.
— Простите, — чуть слышно спросил он, — где нужно ставить за здравие?
Чехова подняла на него свои прекрасные, светлые глаза:
— Ставьте здесь, перед Богородицей.
Перекрестившись по православному обряду, Хартман сделал шаг назад и замер позади актрисы. То взмывая ввысь, то опускаясь долу, хор певчих со скорбной убежденностью чистым тенором выводил: «Яко по высоте небесней от земли, утвердил есть Господь милость Свою на боящихся Его».
— Ольга Константиновна, — тихо обратился он к ней по-русски.
Женщина вздрогнула и обернулась.
— Я вас знаю? — так же по-русски спросила она полушепотом.
— Увы, нет. Но мне о вас много рассказывал граф Хельдорф.
— О, Вольфи. Общие друзья — повод для знакомства? — холодно улыбнулась она, но ее глаза изучающе впились в лицо Хартмана. — Вы что-то хотели?
— Простите, что в церкви, но вопрос безотлагательный.
— Здесь? Нет, — отрезала она. — Подождите меня снаружи.
Она повернулась к алтарю, где умолкли антифоны и священник вместе с диаконом вынес к престолу Евангелие. Ольга медленно перекрестилась.
— И говорите по-немецки, — добавила она. — Русский не ваш язык.
Слабый голос священника гулко разносился под сводами храма, и нельзя было разобрать ни слова из сбивчивого чтения им Апостола и Евангелия.
Хартман вышел на улицу, в тихом сквере против собора сел на скамейку и закурил. Он мог только догадываться, какие вихри бушуют в душе Чеховой, но этот риск он считал неизбежным. В центре сквера, возле слащавого изваяния ангела, сидящего на крылатом не то льве, не то волке, копошилась ватага детей. Хартман задержал на них сосредоточенный взгляд. Светловолосые немецкие дети не были похожи на его сына, но что-то общее в них угадывалось. Один, самый шустрый, влез на круп медного страшилища, которого оседлал ангелок, и вдруг испугался, что не слезет. Зажав сигарету в зубах, Хартман поднялся, подошел к ревущему мальчишке и аккуратно стянул его на землю… Светило солнце. Небо было безоблачным.