— Возможно, вас взволновали не Канны и не помидоры, а факт торговли. Жаль только, что вы не досмотрели, много ли вам удалось заработать на этом рынке? Петух помешал?
Из груди незнакомца вырвался удовлетворенный смех.
— В странном мире мы с вами живем, — сказал он, помолчав. — Правда скрыта под паранджой скептицизма. Последним политиком, которому можно верить, был Иисус Христос. Все остальные только и делали, что состязались в лукавстве, стараясь раскопать друг в друге второе дно.
— Надо понимать, Освальд Маре — ваш человек? — решительно прервал его Хартман.
— Скажем так, друг. Просто друг. Старый товарищ.
— В таком случае пространство для нашей беседы сжимается, как шагреневая кожа.
— Почему же? Судя по этому тексту, — он вернул страничку Хартману, — мы с вами хотим дотянуться до одной и той же морковки. Отчего бы не объединить усилия? Кем бы вы ни были, но в главном, очевидно, мы пока союзники… Как к вам обращаться?
— Раз я, по-вашему, похож на русского, зовите Иваном.
— Ну, а я буду Жан, если позволите. Жан, Иван — это же одно и то же.
— А вы уверены, что морковки хватит для двоих?
Жан остановился, достал из кармана очки, протер стекла, надел их и взглянул в лицо Хартману:
— Пока нацисты полируют урановую бомбу, мы все жуем ботву. Вот дотянемся, тогда и посмотрим.
— Вполне разумный подход.
— Если Гитлер получит это оружие, — Жан ткнул пальцем в записку в руке Хартмана, — он применит его, не задумываясь, и тогда все разногласия между союзниками антинацистского фланга лопнут как мыльный пузырь. Когда загорается дом, все кидаются тушить пожар, и только потом принимаются делить то, что удалось спасти.
— В таком случае я возвращаю вам это. — Хартман протянул Жану список вопросов, адресованных Маре.
Поколебавшись, тот взял страничку и сунул ее в карман.
— Заметьте, — сказал он, — я не спрашиваю, из какого вы стойла.
— Заметьте, я — тоже.
После недолгой паузы Жан сказал:
— У вас хорошие информаторы.
Хартман промолчал. Жан пожевал губами и добавил:
— Надо договориться о безопасной связи.
— Обсудим это, — сказал Хартман, поворачивая обратно. — Со своей стороны, я попытаюсь адекватно удовлетворить ваш интерес — в пределах возможного, разумеется.
— И допустимого? Согласитесь, Иван, в снах все-таки таится какая-то истина. Время — торговать и время — покупать.
— Не богохульствуйте, в Священном Писании об этом говорится иначе.
— А вы до сих пор верите Священному Писанию?
— Конечно. Такие, как Гитлер, не оставляют другого выбора. А вы, я так понимаю, не верите?
Жан уставил на него свои козьи глаза:
— Я мучаюсь. Зло бывает злым и зло бывает добрым — здесь корень моих сомнений. Гитлер, Сталин, Черчилль, Муссолини, Франко, Рузвельт — я не знаю, где тут Божественный промысел? Мы живем в такое время, когда дело важнее человеческой морали. Да что там морали — самой жизни. Хорошо ли это? Правильно ли? Не пора ли задуматься о том, что, убивая человека, мы убиваем Бога, живущего в нем? И что в итоге остается — дело? А человека — нет.
— Когда, потушив пожар, мы будем делить то, что удалось спасти, вспомните свои слова, — заметил Хартман и взглянул на часы: — Однако если мы продолжим теологический спор, конца нашей беседе не будет.
На прощание Жан неожиданно, вне видимой связи, сказал:
— Шансы, Иван, есть у того, кто живет с предчувствием новой войны уже тогда, когда еще не закончилась старая. К великому сожалению…
Оле и Хартман не проронили ни слова, пока не выехали за пределы Бабельсберга.
— Кто это? — спросил наконец Оле.
Хартман вынул платок и протер взмокший лоб.
— Полагаю, американцы, — ответил он, затянувшись сигаретой. — Маре завербовали еще в сороковых в связи с Рехлингом. Гестапо его профукало.
— А может, это и было гестапо.
— Не похоже. Какой смысл устраивать лишнюю возню, когда можно просто арестовать и получить все, что тебе нужно?.. Нет, вероятнее всего, это УСС.
Берлин,
15 июля
— Даже если Готу удастся переломить ситуацию и начать контрнаступление, в чем лично я очень сомневаюсь, стратегическая инициатива нами утрачена, и вряд ли получится ее вернуть.
— В рейхсканцелярии придерживаются иной точки зрения.
— Вы просили, чтобы я высказал собственное мнение, рейхсфюрер. Я его высказал.
— Благодарю. Я ценю вашу откровенность.
— Между прохладно и дует — заметная разница. Вчера было прохладно, а сегодня уже сильно дует.