Расслабленно и неспешно, почти что выпустив поводья, они ехали на двух гнедых кобылах к Бад-Фрайенвальде, грязелечебному курорту восточнее леса Барнима, где вермахт держал конную базу. Птичий щебет гулким эхом разносился в древесных высях, подобно тому, как звуки детского хора разлетаются в сводах собора. В лесу отступала жара, было свежо и просторно.
— А по мне, так жизнь — это просто кино. Один цветной фильм без продолжения, — беспечно улыбнулся Шелленберг. — Только титры не в начале, а в конце, включая имя режиссера. Что это вас потянуло на философию, адмирал?
— Философия — мать учения. Нам ли, немцам, этого не знать? Тучи сгущаются, мой дорогой. Когда грянет буря, место под крышей будет стоить чуть меньше жизни.
— О чем вы?
— Недавнее отстранение Муссолини от должности создает для нас непредвиденные проблемы. Фюрер требует немедленных решений. В таких условиях я вынужден думать и говорить одновременно. А это плохо сказывается на логике.
— Так вот что вызвало у вас приступ философской рефлексии. Но нам не о чем волноваться. Новое правительство продолжит войну. Бадольо уверен, что в действиях Виктора Эммануила нет антигерманского подтекста. Муссолини всем надоел.
— При чем здесь Муссолини? Военное руководство Италии давно работает над заключением сепаратного мира, и отставка дуче — всего лишь очередной шаг, приближающий нас всех к развязке. Я многократно сообщал об этом Кейтелю, но он предпочитает не волновать фюрера лишний раз.
— Надо было предупредить СД.
— Вы хотите сказать, что СД об этом не было известно?
— Тревоги в таких случаях не бывает много, — смутился Шелленберг и быстро переключил внимание: — Мне кажется или я ошибаюсь, что ваша лошадь хромает?
— Ничуть, мой дорогой. Это особенность ее шага. Но вот вопрос, — Канарис упрямо вернул разговор в прежнее русло, — почему же СД, со своей стороны, не донесло фюреру того, что нам обоим хорошо известно? Не волнуйтесь, обычное стариковское любопытство, без каких-либо последствий. В бешеном потоке событий можно что-то упустить, не так ли?
Шелленберг услышал мягко обозначенную угрозу в словах «хитрого лиса», о которой с этого момента не стоило забывать. Ему не оставалось ничего иного, как согласиться:
— Конечно, Вильгельм.
— Мы редко взаимодействуем, Вальтер. Нам надо подумать об этом. По всему выходит, что мы с вами информированы несколько лучше других и можем делать более-менее трезвые прогнозы. Та самая рефлексия, о которой вы упомянули, она неизбежна при взгляде на наше будущее. Отстранен Остер. Я тоже уже не в фаворе. Есть повод задуматься о жизни.
— Для этого требуется время. Время и уединение. Ни того, ни другого у нас нет.
Где-то вдалеке послышался слабый гудок поезда. Ленивый топот копыт по заросшей лесной тропе действовал умиротворяюще на измотанные нервы обоих.
— Рано или поздно, мой друг, перед политиком, претендующим на лидерство, возникает дилемма: продолжать убирать крысиный помет или убить крысу?
— Вы говорите загадками.
— Ничуть. Мы обязаны думать о послевоенном устройстве мира, где место каждого будет зависеть от качества козырей, спрятанных в рукаве сегодня, сейчас. Безликий политический ландшафт — вот что нас ждет, когда все кончится, поскольку нынешние лидеры до дна исчерпали лимит государственного мужества. Придется юлить, изворачиваться.
— Если мы доживем.
— Ну, разумеется, — покорно согласился Канарис. — Но даже если не доживем, решение дилеммы, о которой я говорю и которая обязательно возникнет в будущем, лежит в сегодняшнем дне. Решение не означает прямое действие, Боже упаси. Но! — понимание… Понимание накапливается, как положительный заряд, чтобы однажды изменить мир. Умный лидер зорко следит за динамикой этого тихого потенциала. Глупый его не замечает и, как правило, проигрывает.
Канарис был болтлив. Шелленберг учитывал это, общаясь с ним, и всегда старался меньше говорить и больше слушать.
— И чего же, по-вашему, нам ждать? — уточнил он.
— Помяните мое слово, когда уйдут победители, их место займут бюрократы.
— Тогда будущее опять за нами, — пошутил Шелленберг. Оба рассмеялись.
Низко свисающая ветка задела берет на голове Канариса, и он сдернул его, открыв уложенные в идеальную прическу седые волосы.