— И что же все-таки вы хотите от меня?
Подбородок Шольца поднялся вверх, в глазах блеснул холодок. Он не стал ходить вокруг да около и тихо, но твердо сказал:
— Ваша работа на господина Шелленберга должна стать прозрачной для тайной государственной полиции.
Они уставились друг на друга, словно выжидая, кто первым нарушит молчание.
— Хотите знать больше? — Со стороны Хартмана последовала выразительно долгая пауза, указывающая на внутреннюю борьбу. Наконец, он вскинул голову: — Тогда гарантируйте мне защиту от Шелленберга. У меня нет уверенности, что по завершении операции с англичанами я не буду устранен. Шелленберг техничен, — добавил Хартман. — Ему не нужны лишние уши.
Шольц вытянул руку и доверительно похлопал Хартмана по колену.
— На этот счет можете быть абсолютно спокойны, — с видом друга заверил он. — Вы слишком ценный для тайной полиции сотрудник, чтобы мы могли допустить ваше исчезновение. Иначе мы рискуем потерять не только уши, но и глаза… Ох, простите, — всплеснул он руками, — я назвал вас сотрудником гестапо… Или я ошибся?
— Нет, уважаемый Шольц, — покачал головой Хартман. — Пожалуй, что нет.
Шольц ободряюще улыбнулся, порылся в портфеле и протянул ему блокнот:
— Тогда — это вам. Страницы пронумерованы и защищены водяными знаками. Игры с врагом, который бомбит наши города, далеко могут завести, не правда ли? Мы поможем вам выплыть, господин Хартман. — Он сделал серьезное лицо и поднял ладонь. — Слово ценителя чайных роз.
Хартман уже раскланивался с Шольцем в холле отеля, когда перед ними, с чемоданами вновь прибывших постояльцев в руках, выскочил Отто Сюргит. Увидев их, он вытянулся в стручок и, казалось, отдал бы честь, если бы выпустил из рук багаж. Мазнув его безразличным взглядом, Шольц протянул Хартману руку, а Хартман скупым жестом приказал Отто идти туда, куда шел.
— И прекратите обыскивать мой кабинет, — прощаясь, сказал Хартман. — Поверьте, ничего интересного вы там не найдете.
— Вот видите, — просиял Шольц, — как нам всем недостает профессионализма.
Если бы Хартман учел, что шифровка могла быть считана с донесения Ханнелоры, он бы немедленно остановил работу группы. А Шольц, если бы понял, что донесение отправлено дважды из разных точек города, тотчас же арестовал бы Хартмана. Но ни тот, ни другой не подумали об этом.
Берлин,
6 августа
В дни, когда, проломив самую мощную за все годы войны систему обороны, части Красной Армии выбивали остатки оккупационных войск фельдмаршала Моделя из Орла, когда армии Степного фронта генерал-полковника Конева в кровопролитных уличных боях выжигали танковые подразделения Эрхарда Рауса, дом за домом отбирая у немцев Белгород, и впервые с момента германского вторжения над Москвой взмыли гроздья праздничного салюта, знаменующего освобождение двух русских городов, в это самое время бомбардировщики Королевских ВВС Великобритании при содействии военно-воздушных сил США стирали в порошок портовый Гамбург, избрав точкой сброса для первых бомб шпиль церкви Святого Николая.
Почти неделю город подвергался таким массированным налетам, каких еще не бывало. Новшеством стало круглосуточное бомбометание, когда англичане атаковали ночью, а американцы днем, не давая времени на передышку, чтобы разгрести завалы. Как правило, сперва на крыши домов летели фугасы, а следом — зажигательные бомбы. Сотни «Ланкастеров» «Галифаксов», «Стирлингов», «Веллингтонов», точно всадники Апокалипсиса, шли ревущими эшелонами с бомбовым вооружением, предназначенным для создания эффекта огненных бурь — усугублявшихся небывалой жарой ураганных ветров, которые возникали спустя некоторое время после налета, ибо тушить пожары было некому. Высота пламени достигала полусотни метров, смерчи создавали многокилометровый тепловой циклон; они, как по лыжне, на бешеной скорости неслись по улицам, сшибались на перекрестках, образовывая огненные смерчи, сметая все на своем пути. Здания, фонари, брусчатка, коммуникации — всё разрушалось и плавилось под их натиском; тысячи людей оказались накрыты гигантским пылающим колпаком, и те, кому не посчастливилось мгновенно сгореть в его пламени, задыхались в бомбоубежищах из-за выгорания кислорода и раскаленного воздуха.
Своими авианалетами на Гамбург англосаксы до тонкостей отшлифовали искусство коврового бомбометания, возведя его в ранг военной доктрины, чем никогда не грешили русские. И если в ходе кровопролитных боев за Орел и Белгород Красной Армией было уничтожено, по совокупности, около семи тысяч солдат вермахта, то шестидневные бомбардировки Гамбурга западными союзниками унесли не менее пятидесяти тысяч жизней простых людей: стариков, женщин, детей.