То, что на рубеже июля — августа творилось в Берлине и пригородах, не поддавалось описанию. Казалось, ад, принесенный нацистами на землю СССР, бумерангом вернулся в рейх. Все дороги, ведущие к городу, улицы, транспорт, сады и скверы были забиты оборванными, обожженными, шокированными людьми, как будто все население Гамбурга одновременно переместилось в окрестности столицы. Самое тяжелое впечатление оставляли дети, многие без родителей, грязные, перепуганные, беспомощно озирающиеся по сторонам, в руках некоторые сжимали справку идентификации, выданную потерявшими голову от такого наплыва активистками женской партийной организации НСФ. Вокзалы походили на разоренные муравейники; в гулком просторе дебаркадеров крики, плач, визги, проклятия, ругань свивались в густой рёв, напоминавший органное крещендо под сводами Берлинского собора. То и дело его прорезал тонкий истерический смех девчушки с обгоревшими руками. Ком вещей упал на пути, и прибывающий поезд в прах размолотил чьи-то последние пожитки. Толпа сжалась, выдохнула — и забыла. Какой-то старик в пальто и грязных пижамных штанах пытался что-то сказать пробегающим мимо него людям. Его не замечали, как будто его и не было вовсе. Берлин, и сам отбивающийся от налетов, не мог помочь всем, многие озлобились и желали уже вернуться назад, на свои руины, чтобы там пытаться как-нибудь выживать, не надеясь ни на чью поддержку. Страх и растерянность витали над толпами, слухи плодились один катастрофичнее другого, и все чаще люди не стеснялись в выражениях, когда всуе упоминали действующий режим.
У Зееблатта сломалась машина, и к важным пациентам ему теперь приходилось ездить на трамваях, поездах, автобусах, если кто-то из знакомых не предлагал ему свой автомобиль, так что ужас происходящего он вынужден был наблюдать во всей его неприглядной откровенности. Глядя на обессиленных, похожих на дикарей, часто израненных людей в обгоревших лохмотьях, прижимающих к себе испачканные сажей чемоданы и тюки, слушая их жесткие, нелицеприятные высказывания в адрес не только островных обезьян, разбомбивших цветущий город, но и тех, кто не смог их защитить, Зееблатт угрюмо думал о том, о чем вполголоса говорили многие: война скорее всего проиграна, и один только Бог знает, к чему это все приведет.
Поначалу Зееблатт колебался и даже думал посоветоваться с кем-то из своих высокопоставленных пациентов. То, что хотел получить от него Хартман, отчетливо попахивало гильотиной. Собрать нужные сведения в столь короткий срок было проблематично, но в каком-то более-менее сносном формате, пожалуй, вполне даже возможно. Да и риск, если разобраться, был минимальным: с некоторыми персонами из научных институтов, к которым проявил интерес Хартман, у Зееблатта сложились человеческие, даже дружеские отношения, и темы, в той или иной мере касающиеся урановых поисков, время от времени всплывали в абсолютно нейтральных разговорах. Надо было только аккуратно вывести на них, что-то уточнить, чему-то удивиться, чем-то восхититься — а там, глядишь, все само упадет в руки, как перезревшее яблоко, и никаких подозрений это ни у кого не вызовет.
К тому же угроза Хартмана перевешивала опасность подобных манипуляций. Рейх определенно не терпел мужеложства, приравнивая его к угрозе нации. Из памяти еще не стерся скандал с главнокомандующим сухопутными силами фон Фричем, которого обвинили в гомосексуальной связи. И хотя Фрич сумел доказать, что это ложь, своего доброго имени восстановить ему так и не удалось. Ходили слухи, что и лидер штурмовиков Рем поплатился жизнью не столько по политическим причинам, сколько из-за его противоестественных связей с подчиненными. Да что Рем! — двоих коллег Зееблатта, тоже врачей, застуканных в объятиях друг с другом, без шума и лишних церемоний отправили на перековку в Дахау, где они бесследно исчезли. От всего этого волосы вставали дыбом. Самого Зееблатта, как известного врача, неоднократно привлекали к дискуссии о необходимости принудительной кастрации уличенных в «сексуальных взаимоотношениях между мужчинами»; он даже консультировал по теме стерилизации через блокаду семенных канальцев и точно знал, что варварская кастрация без всяких дискуссий и научных изысков уже проводится в концлагерях. По всему было ясно, что Хартман загнал его в угол. Потеря свободы с возможным применением к нему самому разработанных им же методов «нейтрализации» — это уж как минимум, не считая утраты имущества, работы, репутации, милого сердцу Олафа из шведского посольства.