— Вот, возьмите, здесь кое-что, — влажным шепотом затараторил он. — И больше я ничего не смогу, ничего. Если еще хоть раз я спрошу у них про это… эту тему, меня заподозрят. А значит и вас тоже, Хартман, и вас. У меня кровь в жилах стынет. Имейте в виду, я не железный. Я ничем таким не занимался. Я даже ребенком в шпионов не играл.
— Успокойтесь, Зееблатт, я посмотрю, что здесь. И если это имеет какую-то ценность, мы с вами больше не увидимся. Впрочем, чтобы все уточнить, нам все-таки придется встретиться еще раз.
— Я могу рассчитывать на ваше понимание? — всхлипнул Зееблатт.
— До известного предела… Да не трусьте вы так. Ваши скелеты истлеют в вашем шкафу.
— Какие скелеты? — ужаснулся Зееблатт.
— Противные.
Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,
РСХА, IV управление, Гестапо,
9 августа
В состоянии бешенства лицо Мюллера каменело, кровь отливала до синевы на скулах, губы вытягивались в напряженную нить. Тогда говорил он очень тихо, внешне оставаясь спокойным, но только один раз, переспрашивать настоятельно не рекомендовалось, так что подчиненным приходилось что было сил напрягать слух, дабы не пропустить ни слова. В его облике возникала монументальная неподвижность кобры, холодным взглядом парализующей свою жертву.
— Что значит выпал с балкона? — еле слышно спросил Мюллер. — Он жив?
— Так точно, — прошелестел Венцель, сидя на краю стула так, будто стоял навытяжку: его пригласил в кабинет главного Шольц, чтобы иметь возможность закрыться от неприятных вопросов.
— Должен ли я понимать, что он не в состоянии продолжать работу?
— Он сейчас в «Шарите». Его осматривают врачи. — Венцель кашлянул в кулак. — Но даже беглый осмотр показал, что потребуется время для реабилитации. Поврежден позвоночник…
— Меня не интересует состояние здоровья вашего агента. Насколько я понимаю, это именно он нащупал шифр к перехватам в Нойкельне?
— Так точно.
— То есть ключ у него?
— Так точно.
— Следовательно, дешифровку других перехватов в скором времени можно не ожидать?
Венцель достал из кармана платок и протер лоб.
— Будут мобилизованы лучшие силы Форшунсамт. Я уверен, что они справятся.
— Уверены? Это хорошо. В какие сроки?
— Полагаю… неделя.
Мюллер расцепил пальцы и слегка прихлопнул ладонями по столу.
— Договоримся так: через неделю ваши криптографы предоставят результаты. Если этого не произойдет, мы рассмотрим вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Со всеми вытекающими.
— Слушаюсь, группенфюрер.
— Кстати, почему вы не изолировали этого Рекса, как я приказал?
Венцель бросил беспомощный взгляд на Шольца, который сохранил невозмутимо-отстраненный вид, и обреченно выдохнул:
— Он сказал, что в домашней обстановке ему лучше работается. От него зависел успех, вот я и позволил… Но предварительно наши сотрудники изъяли оттуда все спиртное. Да и женщин мы от него убрали…
— Убрали… — На скулах Мюллера вздулись желваки. Неожиданно тонким и резким голосом он приказал: — Из «Шарите» Кубеля вышвырнуть.
— Слушаюсь… Куда?
— Куда хотите. Хоть в ближайшую канаву. Пусть в ней и сдохнет. Нам надо лечить немецких солдат, а не прогоревших агентов, к тому же ни на что уже не годных.
Отпустив ослабевшего от переживаний Венцеля, который, уходя, чуть не упал, зацепившись сапогом о край ковра, Мюллер резко поднялся, обошел стол и сел в кресло напротив Шольца. Усилием воли он едва сдерживал раздражение.
— Вот как с такими вояками выигрывать войны? Ни характера, ни форса.
— Он хороший специалист, — осмелился возразить Шольц.
— Брось, — отмахнулся Мюллер. — Время специалистов закончилось. Настало время героев. Хватило бы ума держать их в нужном русле, чтобы не наломали дров, и ладно.
— Для этого у нас есть рейхсляйтер Геббельс.
— Помилуй Бог, когда какому-то тщеславному петуху кажется, что утро никогда не наступит, если он не прокукарекает, так это же не значит, что мы должны сверять по нему часы. Хотя в последнее время он кричит как-то особенно пронзительно. Не иначе как пробил час задуматься о кораблях и крысах… Хочешь выпить? Мне доставили отличный шотландский виски. С дымком. — Шольц предсказуемо отказался. Мюллер подошел к шкафу, достал оттуда бутылку и плеснул немного в стакан. — А я, пожалуй, выпью… Говорят, его любит Рузвельт. Но я не верю. Он пьет коктейли. Как баба.
Мюллер вернулся в кресло.
— Черт меня побери, Кристиан, если я понимаю логику возни Шелленберга с этим Хартманом. Кубель точно не знал, на кого работает. Это могли быть американцы. А если так, то — что же получается? — Шелленберг ведет игру с нами, тогда как мы думаем, что это англичане?