Вспоминаются дни, которые были совсем недавно, до того как она встретила Энди. Все казалась нормальной. Она уставала от переездов: ей не нравилось постоянное ощущение, будто настоящая жизнь всегда происходит где-то в другом месте. Но сейчас стало гораздо хуже. Когда он уходит на работу, ей приходится сдерживаться, чтобы не окликнуть его. «Возьми меня с собой», — хочет она крикнуть. Он выходит из квартиры, и все стихает, тогда она встает со своей постели на диване и совершает обход. Пробует открыть входную дверь и окна. Выдвигает ящики и открывает шкафы, останавливается посреди гостиной, а затем начинает медленно поворачиваться вокруг себя, пристально рассматривая каждый предмет, который попадается на глаза. Должен же быть какой-то выход, о котором он не подумал.
Включив телевизор, она ждет репортаж о своем таинственном исчезновении, в ходе которого покажут шероховатую фотографию, предоставленную ее матерью. Но дикторы продолжают вещать своим низкими, хорошо поставленными голосами, будто никто и не пропадал без вести. И этот никто — она. Слушая радио, она задается вопросом: можно ли заставить его посылать сигналы, а не только принимать их? Жаль, что она не очень разбирается в том, как все устроено. Замки, цифровые комбинации и радиоприемники. Кажется, что немецкие голоса насмехаются над ней, они продолжают гудеть, отказывая другим в понимании, и она испытывает облегчение, когда находит волну, где безостановочно играет поп-музыка. Та самая, которую она никогда раньше не слушала, но ее привычность успокаивает ее. Музыка из кафе и магазинов одежды, и она знает, что другие люди тоже слушают ее.
Она монотонно барабанит по входной двери, прерываясь, только чтобы подтолкнуть потенциального слушателя к действию. Обувшись, она пинает дверь, снова, снова и снова, положив голову на руки, колотит ногой, как игрушечный дятел. Когда и это занятие не приносит никаких результатов, она отстукивает тот же ритм ложкой по радиатору. Надеется, что, если повезет, звук разнесется по трубам, проникнет в чужую квартиру, и жильцы поднимутся наверх, чтобы пожаловаться на шум. Хотя Энди говорит, что дом пуст и в остальных квартирах никто не живет. Если бы окна квартиры выходили на улицу, она могла бы разбить оконное стекло, кричать, размахивать руками, пока ее не заметили бы. Но квартира расположена вдали от улицы и проезжей части. Никто никогда не появляется в общем дворе, а на лестнице она слышала только шаги Энди.
Она вспоминает знаменитую фотографию 1961 года: пожилая женщина высунулась из окна дома на Бернауэр-штрассе. По одной стороне улицы дома располагались в Восточном секторе, но выйти из их подъездов означало бы попасть во французский Западный сектор. Даже несколько недель спустя, после того как колючей проволокой обозначили путь будущей Берлинской стены, люди все еще пытались бежать на запад от этих зданий. Сначала власти заблокировали двери квартир на Бернауэрштрассе. В конце концов окна заложат кирпичом. На фотографии группа людей ждет на мощеной улице, натянув простыню, готовые поймать отчаявшуюся женщину, в то время как восточно-германская полиция пытается втащить ее обратно в квартиру через окно. Клэр не знает, выжила ли та женщина.
В течение дня она постоянно возвращается к попыткам открыть дверь, но та всегда заперта. Просто продолжает оставаться запертой, и ничто не может заставить ее измениться. Клэр ходит по гостиной, или смотрит в окно, или сидит, съежившись, в углу дивана. Делает вид, что дверь не заперта. А она просто сидит в квартире своего парня и ждет, когда он вернется домой. Чем дольше он отсутствует, тем больше ее недоверие к этой ситуации распыляется в душном воздухе квартиры. Энди превращается в смутное воспоминание, и хорошее пеленой скрывает плохое. У нее даже возникает вопрос: может, она все придумала? Но стоит ей дотронуться до повязки на руке, ее размышления резко прекращаются.
Ему кажется, что Клэр угасает. Она все меньше похожа на себя прежнюю и все больше становится чужой. Особенно это заметно, когда она лежит на диване и ему видна только макушка ее головы над подлокотником. Волосы выглядят, как у брошенной игрушки, которую вытащили, потрепанную и взъерошенную, откуда-то из-за серванта. Он чувствует себя виноватым, потому что не позаботился о ней должным образом. Сказал ей, что она может пользоваться в квартире всем, чем хочет, — что принадлежит ему, то принадлежит ей, — но, кажется, она ни к чему не прикасается. Ест, когда его нет рядом, по крайней мере, он думает, что она ест, но, наверное, так мало, что на количестве продуктов это никак не отражается. Когда он заговаривает с ней, она не отвечает. Теперь она спит на диване, а одеяло и одежда сплелись вокруг нее в гнездо.