Как же она позволила такому случиться? Заставила его влюбиться, так почему же не может заставить его изменить принятое решение? Она слышит нотки высокомерия в этом вопросе, но признает его точность. Она не заставляла его поддаваться ее чарам, но прилагала некоторые усилия, чтобы выглядеть соблазнительной. Это как игра, первое влечение, и она знает правила этой игры. Она питалась его восторгом и приняла сознательное решение завоевать его расположение. Было бы лицемерием возложить всю вину за сложившуюся ситуацию на Энди. Глядя на здание напротив, она еще раз прокручивает эту мысль в голове, заново продумывая каждую из ее частей. Да, ей хотелось, чтобы он хотел ее. И вот теперь она здесь и хочет, чтобы он этого не делал, хочет только одного — уйти.
Так почему же она до сих пор не вызвала у него презрения к себе? Она отбрасывает мысли, которые продумывала раньше, и оставляет только эту, хорошенько встряхивая ее. Это все равно, что пытаться сложить простыню. Во-первых, надо найти углы, затем надо раскрутить эту мысль. И если она окажется слишком скомканной, чтобы ее можно было убрать на полку, придется встряхнуть ее и начать все сначала. Почему она не заставила его отпустить ее? Она пошла по этому неверному пути. Надо было выть и жаловаться часами напролет, чтобы ему было как можно более неудобно держать ее взаперти. Но она до сих пор молчит. Будто не хочет его беспокоить. Может, она питает надежду, что так не может продолжаться слишком долго? Или не совсем верит в происходящее? Но она знает, что причина не в этом. Причина в том, что она не может снять с себя частичную ответственность за то, что оказалась здесь, и где-то в глубине души она чувствует, что в этом и заключается выход. Наконец-то ее тело соединяется с разумом. В животе все переворачивается; она сама себе противна.
Темнота оседает задолго до того, как она слышит звук ключа в замке, и ее начинает бить дрожь. Она подтягивает колени к груди и обхватывает лодыжки, тщетно пытаясь успокоить дрожащее тело. Все реакции ее тела настолько заметны, будто напоминают ей о его обновленном присутствии. И все же ей по-прежнему кажется, что тело принадлежит кому-то другому, что оно взято взаймы, чтобы она не скучала в течение статичных дней. Обхватив себя руками, она знает: именно сейчас все и произойдет. В любом случае это конец, и она подбадривает себя, готовясь к грядущему ужасу.
— Ты еще не спишь? — Энди просунул голову в дверь гостиной.
Она застывает в своей скованной позе, ожидая его уверенных шагов по комнате, а затем удара и боли, которая разлетится от точки удара и достигнет каждой ее клеточки. Но его шаги удаляются, дверь спальни закрывается, и она позволяет себе расслабиться. Ноги раздвигаются и опускаются на пол, руки бессильно свисают по бокам, и тело дрожит, как беззвучная арфа.
Когда Клэр наконец заговаривает, ее голос падает в тишину квартиры:
— И что же нам теперь делать?
Он не сразу находит ее в комнате. Так привык к ее молчанию, что не понимает, откуда доносится ее голос. Затем он видит ноги, свисающие с края дивана, и когда он не отвечает, она поднимает голову с подушек. Голос звучит совсем так, как он помнит его, но выглядит она по-другому. По сравнению с чем? Судя по тому, какой он представляет ее в воображении, он отвечает на свой собственный вопрос. По сравнению с настоящей Клэр.
— И что же нам теперь делать? — повторяет она вопрос Она находится лицом к нему, но смотрит мимо, обращаясь к какой-то его части, которая стоит позади него.
— Что ты имеешь в виду?
В ответ она только вздыхает. Ее волосы выглядят жирными и прилизанными. Ему стыдно, что он не уделял ей больше внимания. Он чувствует себя обманутым. Почему она не сказала, что изменится, если он не будет достаточно заботиться о ней? Она стала похожа на безучастного домашнего питомца, которому все равно, когда приходит или уходит хозяин. Он ожидал совсем другого, хотя и находил утешение в тишине каждого дня. Ему и в голову не приходило, что надо бы принять какое-то решение о будущем.
С тех пор как он подарил ей ту книгу, она не произнесла ни слова. Больше двух недель. Тогда ночью он остался в квартире отца, малодушно пытаясь сбежать в детство и изо всех сил желая, чтобы его настоящее складывалось не так, как теперь. Зачем он запер дверь? Почему бы ему не отпереть ее сейчас? Он надеялся, что на следующий день, когда он вернется в свою квартиру, все будет по-другому, надеялся, что каким-то образом ей удастся сбежать. Он чувствовал бы себя несчастным, и все же ему было бы намного легче. Но все осталось по-прежнему. Она не разговаривала с ним и даже не шевелилась, когда он находился в комнате. Последние две недели представляли собой череду непрерывного молчания Клэр и его собственных умоляющих монологов, и то и другое с легким налетом скучной предсказуемости.