— Ещё нет! — машинально ответила женщина, вглядываясь в знакомые черты статуэтки. — Ольга! — вдруг очнувшись, вскричала она, — Вылитая Ольга!.. Она тебе позировала?
— Нет, по памяти… — скромно потупившись, ответил «автор». — Нам было чем с ней заняться…
— Да-а-а, — протянула поражённая Вероника, — за такое я бы любому отдалась… кроме тебя, конечно!
— А я и не настаиваю…
Через мгновение она уже звонила подруге. Не прошло и четверти часа, как все участники любовных интрижек восторженно лицезрели бронзовую статуэтку. Ольга стояла пунцовая от восторга и смущения. Прощёный Веничка, по достоинству оценив мастерство художественного подлога, попеременно бросал завистливые взгляды на оригинал и миниатюру.
— И что, у тебя всё, как у этой бабы с веслом? — нарочито грубо осведомлялся он у молодой женщины, прильнувшей к Герману.
— До последней складочки! — счастливо откликалась модель.
— И это?..
Но получив подзатыльник от Надежды, Мочалин переключился на своего друга, настаивая слепить ему предмет его любви.
— И чтоб тоже «без ничему»… — добавил он, преданно смотря в глаза своей подруги.
— С удовольствием! — откликнулся друг, — но сперва мне надо досконально изучить натуру, чтобы не оставалось ни одного потаённого уголка…
Теперь уже Герман словил два подзатыльника и один пинок от преисполненной благодарности модели.
Странным образом этот невинный трёп возбудил компанию молодых людей. В просмолённом советским бытом воздухе отчётливо запахло мускусом феромонов. «Опять за своё… — проворчала Вероника, направляясь в прихожую, — пойду и я своего борова растолкаю…»
Через полчаса счастливые и уставшие Герман и Ольга вновь сидели на кухне. Так и не уняв сердцебиение, они с наслаждением пили шампанское. Их свободные кисти рук, словно продолжая любовные игры, переплетались пальцами, легко вздымались, прижавшись ладонями и снова опадали друг на друга.
— Ты знаешь…, - начал Герман, но вдруг осёкся. Ещё мгновение и могло произойти непоправимое. С его уст едва не вырвалось имя «Татьяна».
— Что? — ободрила его молодая женщина, вновь скрестив пальцы их рук.
— Понимаешь, Зайка, — продолжил он, не замечая, как её рука дёрнулась и высвободилась из его, — мы всё же совершили непоправимое!
— Не обольщайся, Кролик, никогда не поздно всё исправить! — вдруг со злостью ответила Ольга и, не переводя дыхания, выпалила, — ты с ней спал!
— С кем?
— С женой!
— Нет!.. Нет ещё…
— Врёшь!
— А что мне оставалось делать?.. Долг, понимаешь…
— Я всё понимаю! Долг, говоришь… — с искажённым лицом парировала разъярённая женщина, — Выходит, Зайка приехала и теперь с ней каждый день можно вступать в законные сношения?!
— Ну, почему же каждый день?..
— Фу, замолчи! Какая низость!.. Гадость! Гадость!.. — повторяла она, с каждой секундой впадая в ещё большее раздражение. — Меня мой тоже в прошлом году Зайкой назвал… когда со своей кадровичкой изменил…
Ольга в ярости вскочила. Герман попытался её удержать, но она резко вырвалась и выбежала из кухни. Обескураженный молодой человек вновь опустился на стул и достал сигарету. Из комнаты слышались голоса. Хрипловатый Ольгин тонул в монотонном бубнении второй пары. Вкус сигареты был отвратительным. Во рту отдавало кислятиной и драло горло. Поскотин в раздражении раздавил окурок в миске с кошачьим кормом. «Мальборо! — мелькнуло в голове. — Какую только гадость не курят на этом Западе!» Он вытащил из кармана дарёную пачку «Кэмел» и понюхал её. Должно быть, такая же! — и бросил её на стол.
Голоса за дверями усилились. Послышалось шарканье.
— …я этого не выдержу! Я брезгливая! — слышался высокий с хрипотцой голос оскорблённой женщины.
— Привыкать надо… — назидательно отвечал Вениамин, открывая дверь, — не ты первая, не ты последняя!
— Как он может после этого ко мне прикасаться?!
— Оленька, Оленька, послушай, — пыталась успокоить подругу Надежда, замыкавшая согласительную комиссию, — ты же с Мишей тоже не только телевизор смотришь.
Внезапно Ольга остановилась в дверях и закрыла лицо руками.
— Я больше так не могу! Не могу и не хочу!
— Кого? — полюбопытствовала Надежда.
— Мишу!.. Теперь я буду как бревно… Закрою глаза, словно меня это не касается…
Герману стало дурно. Как же д'Артаньян и Констанция Бонасье? Тоже под своим галантерейщиком бревном лежала? Почему Дюма о главном умолчал? Господи, а как же Анна Каренина, Лиля Брик?.. Выходит, все женщины лгут? Даже лучшие… даже Наташа Ростова? А мужики? На последний вопрос ему почему-то не захотелось искать ответа.