— Он потерялся, — прошептала она, глядя на изуродованное лицо с широко распахнутыми глазами. — Он потерялся, и ему так одиноко! Как я его понимаю...
Девушка повернулась к доктору и с тревогой в голосе спросила:
— Он ведь жив еще, правда? С ним все будет хорошо, правда?
Доктор чуть улыбнулся.
— Раз уж парень до сих пор дышит, значит, мы его спасем. Лиза, успокоенная, вздохнула с заметным облегчением. Ее забота о совершенно незнакомом человеке была такой естественной...
Пробираясь поближе к носилкам с раненым, Лиза наткнулась на Деррона и мельком ему улыбнулась.
— Привет, Деррон.
Но и слова, и улыбка были скорее данью вежливости. Казалось, девушка вообще едва заметила его.
Глава 2
На самой верхушке скалы над морем, у подножия которой вскипали белопенные буруны, на крошечном плоском пятачке двадцати футов в поперечнике стоял Номис, высокий человек, — колдун. Стоял, подняв руки к небесам. Его седую бороду и просторные черные одежды безжалостно трепал яростный ветер. Белые морские птицы неслись к нему в воздушных потоках и отшатывались, улетали прочь с резкими жалобными криками, подобными стону страждущей неприкаянной души. С трех сторон площадки вздымались в вышину пустынные утесы черной базальтовой скалы, а впереди раскинулась неспокойная гладь безбрежного и бездонного моря.
Номис стоял, широко расставив ноги, в центре причудливого узора, начертанного мелом на плоской ладони черного базальта. Вокруг были разложены принадлежности его ремесла — высушенные останки странных животных, старинные резные фигурки, мешочки с какими-то снадобьями — все то, что обычные здравомыслящие люди постарались бы запрятать подальше, а еще лучше — сжечь и позабыть о том, что такие страсти вообще когда-либо существовали. Высоким пронзительным голосом Номис пел, обратив лицо навстречу ветру:
В песне было еще много, много строчек, и повторялись они множество раз. Тонкие руки Номиса дрожали от напряжения, устав вздымать к небесам обломки разбитого деревянного кораблика. А белые чайки кричали, не переставая, и ветер все трепал и трепал его длинную седую бороду, норовя засунуть клок волос прямо в раскрытый рот.
Он очень устал и никак не мог избавиться от ощущения, что все его труды окажутся напрасными, все надежды пойдут прахом. Сейчас Номис почему-то разуверился во всех счастливых знаках, которые последнее время слишком часто открывались ему, — все эти символические пророчества, что наполняли его сны, или мгновенные мрачные трансы со странными, нездешними видениями, которые посещали его наяву, поражая воображение.
Не так уж часто Номис получал доказательства того, что действительно способен призывать погибель на головы врагов. Колдун прекрасно знал, что его заклинания далеко не всегда действенны, хотя других он сумел убедить в обратном. Нельзя сказать, чтобы он сомневался в том, что стихии — силы, на которых покоится мироздание, — подвластны влиянию магического искусства. Да только на собственном долгом опыте Номис успел убедиться, что успех магического действа во многом зависит не только от мастерства чародея, но и от такой неверной штуки, как обыкновенное везение.
Всего три раза за всю свою долгую жизнь Номис пытался вызвать бурю. Из двух предыдущих попыток удалась только одна, и Номиса терзало смутное подозрение, что в тот раз буря разыгралась бы и так, сама по себе. И сейчас, стоя на вершине черной скалы, Номис тоже мучился сомнением — в глубине души он был почти уверен, что ему не под силу повелевать стихиями, как, впрочем, и любому другому человеческому существу.
Но, несмотря на все свои сомнения, Номис упорно повторял свои колдовские действия, уже три дня и три ночи не сходя с пятачка на вершине сокровенной черной скалы. Такой страх и такую жгучую ненависть Номис питал к человеку, который, как он знал, пересекал сейчас море, неся с собой новые законы и нового Бога в эту страну, в Квинсленд.
Пылающий взор колдуна, обращенный к морю, уловил едва заметную, тонкую, какую-то ненастоящую полоску шквала, поднявшуюся вдали. А той страшной, всесокрушающей бури, которую Номис призывал уже третьи сутки, не было и в помине...