16
9 июля, 09.45. Фотограф припарковался у ворот дома Лолы на аллее де Контраван. Ставни закрыты, на голубом щите надпись «ПРОДАЕТСЯ». В доме соседки, как и в двух других на этой улице, никого нет, потому что в июле нормальные люди уезжают в отпуск! Бертран посмотрел на подросшие березы. В передней части сада было чисто и пусто. Он хотел перелезть через забор, чтобы подойти к двери и постучать, оглянулся и… передумал. Где почтовый ящик? Искомый предмет обнаружился на последнем столбе низкой каменной ограды. Фамилия отсутствовала. Бертран проверил ящик соседей: «Жак и Анна Бакстер. Луи, Макс, Алан». Он улыбнулся первому за много месяцев моменту со знаком «плюс».
Черная рубашка притягивала солнечные лучи, ему стало почти жарко. Он подошел к щиту и набрал номер «Вашего агентства». После первого же звонка ответил женский голос. Фотограф спросил, давно ли дом выставлен на продажу.
– Хотите посмотреть? – Ответный вопрос последовал с секундной задержкой.
– Я бывал в доме, когда им владели мсье и мадам Милан. Они все еще живут в нем?
– Мы не сообщаем фамилий по телефону, но если вы всерьез заинтересовались… – Девушка похвалила себя – ловко вывернулась! – …Я могу назначить встречу на 12-е. Будете первым.
– Согласен.
– В таком случае – 12-го, в четверг, в 11.00.
– Я буду. Спасибо.
Бертран отключился, и тут секретарша спохватилась. Я не спросила его фамилию. Будет мне нахлобучка. Она записала в ежедневнике: Мсье БРТОЖЕЖЖДС, 12 июля, 11.00.
Бертран возвращался домой, повторяя про себя как заклинание: Через три дня. Потом вспомнил – некстати, – что узнал об аварии Франка Милана 12 января. Шесть месяцев… Ксавье это предвидел. Мой брат – чертов прозорливец…
Он не решился зайти дальше. Даже в мыслях.
17
В начале вечера, под небом в лилово-розовую вертикальную полоску, Марк привез Бертрана в Париж, на площадь Оперы. Фотограф широким шагом направился к Галери Лафайетт. Собиралась гроза, но беспечные прохожие словно бы не слышали ее глухого ворчания. Люди стояли на переходе, уткнувшись в девайсы всех мастей, а Бертран любовался молниями, сверкавшими через каждые две секунды. Громадные капли грянули оземь в тот момент, когда зажегся красный свет. Все побежали, Бертрана толкнули, он споткнулся, и какой-то мужчина поддержал его.
– Спасибо!
– Не за что!
Это был Франк Милан – в белой рубашке, с сыном на руках. Он застыл на месте, посреди бульвара Осман, под грозовым ливнем и молниями, среди машин, которые мчались мимо них и гудели все громче.
Бертран проснулся в липком поту и рывком сел на кровати. Открытое окно впустило к нему дождь и кошмары. Занимался новый день. Он вышел из комнаты.
Увидев сына за столом в серой футболке, которую он носил уже четыре дня, Флоранс потрогала его чашку. Холодная. Бертран вздохнул.
– Ну что, вздыхало-мученик, думаешь о ребенке?
– Невинная крошка не сделала ничего плохого, так за что ей достались такие родители?
– Ну, если бы детям предоставляли выбор…
Он почти улыбнулся. Наконец-то… Не уверена, что это была лучшая из его улыбок, подумала Флоранс. Бертран отошел к окну. Гроза утихла, но ливень не прекратился и молотил землю с прежней яростью. Волосы начали отрастать… Слава богу! Бертран низким спокойным голосом описал свою «экспедицию» в Сен-Тибо. Мать подошла к нему.
– Завтра я войду в дом Лолы. Вряд ли она сама там будет, но я надеюсь вытянуть информацию из агента. Если нет, останется одно – надеяться, что соседка, Анна Бакстер, уже вернулась из отпуска, тогда я выиграю немного времени.
Флоранс нахмурилась. Бертран посмотрел на мать – с вызовом, даже сурово. Он боялся, но был переполнен любовью.
– 3 сентября Франк Милан возвращается на работу – информацию вывесили на сайте сегодня ночью. Не позднее 4-го я буду знать все. Увижу Лолу и пойму, что она почувствовала.
Бертран вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Мать проводила его взглядом. Какая сила сошла с ума на небесах и заставляет ее сына так мучиться? Что, если он больше не нужен Лоле? Флоранс неделями, месяцами не решалась заговорить на эту тему, но сейчас начался обратный отсчет. Правильно ли я поступила, найдя адрес? Она замерла, внутренний голос у нее в голове сухо чеканил: «Твой сын мог умереть. Радуйся, что он выбрался из своего логова. Радуйся упрямству мальчика. Радуйся, что он не отмалчивается и идет вперед».