– Бертран!
– Я не могу сейчас открыть, мама!
– Тебе пришло письмо.
– Положи на стол.
– Оно не «казенное», а личное.
– С каких пор ты заделалась моим секретарем? Я большой мальчик, мне тридцать лет!
Флоранс колебалась: предлог для дискуссии был воистину ничтожным, но с момента возвращения сына она тоже плохо спала и потому решилась:
– Конверт голубой.
– От кого?
– Без имени. Штамп III округа.
Наступила пауза – Бертран задумался.
– Никто из моих знакомых там не живет. Оставь на столе!
– Конверт надушен – о тебе «печалится» дама.
Обо мне печалится дама? У Бертрана зашлось сердце. Он повесил сушиться очередной снимок, вытер руки, вышел из лаборатории, плотно закрыв за собой дверь шлюза, и схватил конверт.
– Не хочешь вскрыть? – спросила Флоранс.
– Это от Дафны.
– Уверен?
– Я узнал духи.
Он кинул письмо в корзину и собрался вернуться к работе, но мать удержала его за рукав. В ее глазах были укор и немые вопросы. Бертран молча покачал головой.
– Ну так объяснись с ней, – посоветовала Флоранс с мягкой улыбкой.
– Бесполезно.
– Тогда пошли эту женщину к черту – окончательно и бесповоротно.
– Лишено смысла.
Бертран достал конверт, распечатал и прочел вслух: «Жду вас на новоселье в моем новом Доме…» От руки, розовыми чернилами было приписано: «Останемся хорошими друзьями».
Он отдал конверт и приглашение матери.
– Ответь, у тебя лучше получится.
Двери за ним захлопнулись, и Флоранс услышала лязг металла. «А Дафна колебалась, – подумал Бертран. – Вечеринка уже завтра… Нет, она очень ловко все обтяпала и точно рассчитала – надеялась, что любопытство возобладает».
Мать Бертрана перечитала приглашение и вложила его в конверт, дождалась, когда под дверью лаборатории появилась полоска света, и спросила:
– Ты пойдешь?
– Мама! Ты еще здесь? Уму непостижимо.
– Тебе следует пойти. Развеешься… А то сидишь взаперти, дышишь всякой дрянью или…
– Мама! У меня нет ни малейшего желания видеть Дафну.
– Ты слишком много работаешь.
– Раньше ты утверждала обратное!
– Бертран!
– Черт бы побрал всех баб на свете!
– Почему Дафна празднует новоселье в среду вечером?
Он не ответил. Ждал и прислушивался, понимая, что мать с ее упрямством способна простоять под дверью целый день.
– Не уверена, что праздновать в среду – верх светского шика, но открытка гораздо элегантнее всех этих электронных посланий, – раздался голос Флоранс.
Бертран закатил глаза. Мирный тон матери не успокоил, а только сильнее завел его.
– Ты не согласен?
– Почему бы тебе не отстать, мамуля?
– Я знаю, что ты пьешь водку! – сообщила она с ноткой сочувствия в голосе.
Сухо щелкнул замок, потом другой, Бертран скрылся в своем убежище, но в последний момент Флоранс заметила на лице сына то самое, новое, выражение, которое появилось после русской командировки. Она знала: что-то в жизни ее сына изменилось. И это что-то серьезное. Достаточно серьезное, чтобы захотелось выпить. Флоранс собралась с духом и произнесла самым что ни на есть естественным тоном:
– Я не хочу ссориться, но скажу, только не сердись. Ты встретил в России девушку, и она смутила твой покой. И не спорь. У тебя выражение лица сделалось другое! Как ее зовут?
Бертран выскочил в коридор так неожиданно, что напугал Флоранс. Он схватил рыжую замшевую куртку и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
– Куда ты?
Он не ответил, и Флоранс побежала следом.
– Бертран! Бертран! Ты… ты…
Он вдруг вспомнил голос и лицо русской старухи, угостившей его свежим яйцом, только из-под несушки, и обернулся с верхней ступеньки.
– Я – что?
Флоранс Жианелли замерла, несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом Бертран в сердцах швырнул куртку на пол к ногам Флоранс и ушел в свою комнату. Она повесила куртку на место.
Постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Бертран лежал на спине, подложив ладони под голову. Флоранс ловко обогнула валявшиеся на полу носки, джинсы, футболки, стопки журналов, шнуры, зарядники, полупустые бутылки воды, чашки и остановилась в ногах кровати.