Эта кровь на ногах… Даже если Лола ничего не сказала, не винила его, что стало причиной? Почему, когда я был там?
Бертран подошел к окну. Этажом выше его мать ходила по кухне, открывала и закрывала дверцы шкафов. Она попробовала подбодрить сына, когда тот вернулся из Франкфурта в состоянии черной тоски и тревоги. Приводила примеры «чудес», и Бертран записывал, чтобы потом пересказать Лоле.
Флоранс уверяла, что «подобные вещи случались, случаются и будут случаться», Бертран верил сам и убеждал Лолу: «Все наладится…» Он без конца думал об этом в Париже, и перед лифтом, и в кровати, но так и не выговорил проклятую правду… Это МОЯ вина.
Родители Франка прибыли во Франкфурт, чтобы купить коляску, кроватку, пеленки…
Бертран повернулся спиной к окну. С жизнью не поспоришь. Лола должна преодолеть трудности с минимальными потерями, а он должен зарабатывать на жизнь. Абсолютный приоритет. Нужно идти вперед, нужно трудиться.
Бертран написал два параграфа. Четыреста двенадцать слов. И остался доволен.
10
В течение дня Бертран так и не поговорил с Лолой, но дозвонился в Германию после деловой встречи на Монпарнасе. Стоял на тротуаре авеню дю Мэн и задавал вопросы. Со вчерашнего дня ничего не изменилось, она чувствовала себя хорошо. «Твои родственники там?» – «Постарайся завтра позвонить пораньше!» – «Целую, целую, целую…» – «И я…»
«Локаторы» Астрид не улавливали перемен в интонациях Лолы. Зато у ее свекрови только что уши назад не отгибались от любопытства, хотя она вроде бы увлеклась разговором с молодой немкой. Мари-Анж Милан не была ни бесчувственной, ни глупой, что бы там ни придумывала королева-бабушка. Мари-Анж, косметолог по призванию, любила делать красивыми других женщин и преуспевала, потому что умела слушать. Даже нескольких человек сразу. И сейчас она уловила весь разговор мужа с невесткой. Конечно, если бы его предприятие в свое время дало ему шанс «отличиться», он бы его не упустил. Как сейчас Франк…
– …тем более что я, как и ты, свободно говорю по-немецки и люблю картошку.
– Слишком сильно, – вмешалась Мари-Анж. – Кто звонил, Лола?
– Подруга. Диана. Хочет меня навестить.
– Она была на свадьбе? – не отставала свекровь.
– Только на ужине. Опоздала на поезд и не успела в мэрию.
– Вспомнила, на ней было красивое ярко-зеленое платье.
– Хорошенькая! – подхватил свекор Лолы. – И пухленькая – как я.
– Она стюардесса?
– Нет. Адвокат по финансовым делам.
– А ты почему не пошла в юристы?
– Трудный вопрос…
Разговор затягивался. Лола отвечала коротко и осторожно, не поднимая глаз от вязания. К счастью, Астрид решила «выдать» все, что могла сказать по-французски, и с улыбкой заметила, что «все-таки вязание – глуповатое занятие, старомодное и нехудожественное». Лола взглянула ей в глаза и спросила:
– Вы рисуете? Пишете маслом?
– Зачем мне заниматься живописью?
Мари-Анж и Лола в кои веки раз понимающе переглянулись, но тут появилась медсестра: обеим пациенткам пора было отправляться на допплер. Когда они вернулись в палату, супругов Милан уже не было.
– Симпатичные люди… – высказалась Астрид.
– Очень.
– И помогают больше, чем твоя мать.
– У них больше свободного времени, – сухо бросила Лола.
– Я все приготовила и купила заранее, потому что у меня почти сразу начались осложнения, – призналась Астрид, созерцая свой живот. – Я знала, что придется скучать здесь.
Лола взяла спицы. Во всяком случае, в одном Конрад Шмидт оказался прав. Компания ей полезна, есть с кем поговорить, сравнить, посетовать, отвести душу, хотя время все равно тянется невыносимо медленно. А с Бертраном летит, как сволочь, словно его подгоняют. За два дня она услышала от него всего три слова: «На востоке Москвы…» Мне мало! Хочу еще. Хочу моих детей. На руках, обоих. У вас хорошее, сильное сердце. Отличная новость. В кровотечении нет вашей вины. Так сказал Конрад.