Лола подошла к мойке, пустила воду. Деревья в парке укрылись девственно-белым одеялом, птицы не смели коснуться лапками снега. Белая футболка Бертрана… Лоле вдруг показалось, что она слепнет, теряет сознание и равновесие, падает в черную, холодную, влажную, бездонную яму и в ноздри ей бьет чудовищная вонь.
V
Учительница стояла неподвижно, опираясь левой ладонью о стол, и смотрела на детей, заглядывая в душу каждому.
– Листья разлагаются, гниют, и о них забывают. Забвение – лучшая почва для возрождения.
1
Следующие три недели Лола провела в клинике, в сумрачном пограничном мире. Легкое кровотечение не прекращалось. Небо очистилось, снег сверкал на солнце, луна и звезды радовали глаз своей красотой, а молодая женщина жила в вечной ночи. Она ничего не знала и не могла узнать о Бертране.
Франк не связал недомогание жены с бегущей строкой новостей и лицом похищенного фотографа на экране. Улыбающийся Бертран ничем не напоминал человека, с которым он столкнулся у двери палаты 2204, а Лола не была уверена, что называла его имя, когда больше трех лет назад описывала свое первое чаепитие с Дафной. Вряд ли Франк слушал внимательно…
Руки у Лолы дрожали от тоски и страха, она не постигала умом реальность. Непонимание. Пустота. Гнев. Мозг отказывался подчиняться, и Лола не могла сформулировать ни единой мысли, даже если пыталась всю ночь. Я не сказала тебе, что люблю. Я не знаю, в какой больнице работает твоя мать, в каком колледже преподает отец, где практикует брат. Где ты, Бертран? Как ты? Помнишь ли наши минуты безмолвия, когда твое дыхание попадало в такт моему? Я все еще дышу в унисон с тобой. Я перестала спать. Я не слышу тебя. Я жду утра.
Как только рассветало, Лола хваталась за вязанье. Она заканчивала воротник и пояс и вела мысленный разговор с Бертраном: Я сжимаю твою руку. Будь сильным, сопротивляйся, пей, ешь. Думай о нас. Она пришила пуговицы и встала с кровати, чтобы примерить жакет. Огромный живот был таким тяжелым, что ломило поясницу. Беспристрастное зеркало отразило каждый из восемнадцати набранных килограммов, и разговаривавшая по телефону Аннелизе бросила на нее обидный взгляд. Если скажет, что он некрасивый, я воткну ей спицы в глаза. Нет, в язык. Чтобы заткнулась. Не хочу тишины. Хочу, чтобы он оказался на свободе.
– Шерстяной? – спросила немка, положив трубку.
– Да, а что?
– Будет колоть детские щечки.
– Это верхняя одежда, я не собираюсь всю жизнь сидеть взаперти.
15 января, среди ночи, Лолу опоясала чудовищная боль. Один из близнецов был так неспокоен, что решили срочно делать кесарево сечение.
Ленни закричал в 04.38, Мария – на три минуты позже. Несмотря на сильную недоношенность, детишки получились крепкие. «В меня», – сообщил успевший в последний момент Франк. Лола была в сознании. Она протянула руки и подержала каждого секунд по десять, все еще не осознавая, что у нее теперь двое детей. Они теплые, шевелятся и дышат самостоятельно, а ведь такие крохи! Их кожа почему-то казалась ей слишком розовой, носики морщились, и Лолу переполняло счастье. Только бы не болели!
Ленни весил 1 кг 843 г, Мария – 1 кг 684 г. Лола не думала о граммах и неделях, которых им не хватило. Она записывала цифры. Значение имеет только настоящее. Сейчас.
– Вы угадали с датой, – сказала она доктору Шмидту.
– И слава богу, я очень не хотел, чтобы они запросились на волю раньше, хотя перемена среды обитания и тактильный контакт лучше всякого инкубатора. Кстати, вы подали мне отличную идею насчет вязания. Я, пожалуй, предложу открыть новую мастерскую.
– Никогда не уходите на пенсию, доктор.
2
Первая неделя была основополагающей, а потому тянулась бесконечно долго. Лоле выделили отдельную палату в лавандово-розовых тонах, но она почти все время проводила в отделении для новорожденных, рядом с детскими кувезами, смотрела на личики Ленни и Марии, анализируя каждую гримаску.
Однажды утром, в конце второй недели, задолго до рассвета, молоденькая медсестра с глазами цвета зимнего неба поймала взгляд Лолы, прижимавшей к груди Марию. Бесконечно долгое мгновение они смотрели друг на друга, потом Лола нахмурилась, девушка улыбнулась и сказала, погладив щечку мальчика:
– Очень трудно дежурить – шумно, как на заводе, от цифр и графиков голова идет кругом. Все время кажется, что сейчас кто-нибудь выйдет и объявит результаты экзаменов.