– Помнишь, как мы смеялись, когда Дафна говорила, что сделает для него все, что угодно? – спросила Наташа, беря чашку.
– Конечно… – Лола кивнула.
– Рехнуться можно, на что идут люди ради любви!
Лола медленно пила кофе и не слушала подругу. Она чувствовала себя тысячелетним существом, прожившим несказанно тяжелую жизнь. Вот Эльза катается по земле и вопит. Мать сообщает о смерти отца – ей тогда было четырнадцать. Она вернулась из колледжа и слушала стоя. Ей сразу стало ясно, что отныне все изменится. Другие люди не всегда будут ее понимать, а она не все сможет сказать. Сегодня это повторяется. Она не могла произнести: «Я люблю Бертрана так сильно, как только способен любить человек, но мне нечем ему помочь».
В эту секунду жизни ей захотелось издать звериный рык, чтобы он разрушил стены и время и освободил всех нас, Бертрана, Франка и меня.
6
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Самолеты пересекаются на расстоянии, чтобы не взорваться в воздухе.
Ту ночь Лола провела у окна, вглядываясь во тьму. У нее больше не было храпящей соседки. Не было телефона, доносившего до нее низкий, теплый, нежный, любящий и искренний голос Бертрана. Этаж, наверное, достаточно высокий, но сколько у нее шансов на успех?
Она легла на кровать, даже не подойдя к детям. Нет, смерть – не выход, не выбор, не пожелание. Умереть – все равно что дезертировать. Лола думала не о Бертране, но о матери, о том, как она тогда сказала: «Труднее всего сдаться».
7
И вот наступил вторник Лолиного освобождения. Были объятия, шутки, а еще две бутылки шампанского. В 12.40 молодая женщина покинула гостеприимные стены палаты 2307 и вернулась туда, где узнала о похищении Бертрана.
Она повернула ключ в замке, толкнула дверь.
– Добро пожаловать домой! – сказал Франк.
А Бертран крикнул: «Не говори мне прощай, Лола, только не сейчас!» Белые стены шептали: «Этот фотограф думает о тебе, потому что ты ему нужна…» Ощущение было почти физическим. И неуловимым. Как ледяные ладони Бертрана на ее коже. Мост никуда не делся. Я люблю тебя.
8
Бертран ничего не видел – минуту назад один из охранников со смехом швырнул ему мешок, он покорно натянул его на голову и залез в багажник. Переезды были страшнее всего, они напоминали, что он почувствовал в страшный миг похищения. Чтобы не умереть от страха, он заполнял время воспоминаниями о Лоле.
Вот они в Париже, в гостинице. Она лежит справа от него, на животе, голая. Он мог бы нарисовать все тени, каждый изгиб ее тела. Он обводил их мысленным взором, от пятки до родинки на шее. Ласка разбудила ее, он это почувствовал, но она не шевельнулась. Он лег сверху. Это было волшебно. Бертран купался в этом и других мгновениях, пока машина не остановилась. С него сорвали мешок, и заложник вернулся в настоящее. К реальности.
Одни и те же ритуалы повторялись со всеми новыми «хозяевами». ПОБОИ. УСТРАШЕНИЕ. Классика жанра. Бертран терпел, сопротивление было бессмысленным. Оставалось играть с памятью и считать убегающие дни. Он цеплялся за нить времени, как за спасательный канат, чтобы не лишиться рассудка. Раскручивал свиток с вопросами / размышлениями / воспоминаниями по заведенному образцу. Подумать утром об этом, вечером – о том. Где она спит? Ее кожа. Ее глаза. Просмотреть все «фотографии» по порядку. Как прошли роды? Родились девочки или мальчики? Окон нет. Сохранять бдительность, наблюдать. Слушать голоса. Твои пальцы касаются моего кольца. Не знаю, почему индус подарил мне его – не догадался спросить. Никогда не удается подумать обо всем… Ночь. Париж ночью. Свет фонарей. Цепь. Засов. Никакой интимности. Мальчик или девочка? Мне холодно. Предвидеть удары. Слушать день и ночь. Все запоминать. Индус сходил за кольцом в дом, оно не лежало среди тех, что он продавал, сидя у обочины. Как же хочется есть… Твои ноги на лестнице. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛОЛА. Ничего не забывать. Никогда. Я хочу жить с тобой. Даже помыслить не смей, что она погибла. Никогда.