Бертран ни разу никого не видел, но думал о них. А они – о нем, и тоже не потому, что знали о его существовании. Дело в том, что один заложник всегда чувствует, что где-то находится товарищ по несчастью. Такая связь реальна – мысленная, братская, человеческая, и она никогда – НИ-КО-ГДА – не порвется. Она помогает пережить очередную холодную ночь, не думать днем, но не избавляет от вопроса: «Доколе?»
Заложник живет в гнусной липкой полутьме, в давно не стиранной одежде. Бертран Руа запретил себе надеяться на спасательную операцию. Морпехи не поспеют на помощь, а божественное чудо… ну, это вряд ли. Свою «квоту» он выбрал, когда в дверь позвонила Лола и попросила отвертку. Он ответил: «Пойдем поищем». Он говорил ей: «Возьми меня с собой!» В парижское кафе, в холодный дом на улице Эктор. На твою кухню. Бертран помнил приглушенный свет в лифте гостиницы, они были там одни, стояли в противоположных углах. Твои волосы отливали золотом. Ты была серьезна. Смотрела на меня. Он тоже не отводил от нее глаз – целых три этажа, молчал, не касался (даже руки убрал за спину – во избежание…).
НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ. ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ.
В декабре о Бертране Руа говорили намного меньше. Напомнили дату 13-е. Бертран подумал: Целый год. Лола: Я жду тебя, Бертран. Она сидела в одиночестве на антрацитово-сером диване и смотрела специальный телеочерк о заложниках за последние полвека. Журналист проделал большую работу, и результат получился впечатляющий. Он составил список заложников, по которым выдвигались требования, снятые похитителями на пленку, подробно все проанализировал. «Тема остается актуальной в мировом масштабе, более того, в ход идут новые технологии». Путешественники и люди, десятилетиями жившие на одном и том же месте, женщины и мужчины, служащие и священнослужители, одиночки и пары, семьи с детьми, просто компании и журналисты – много журналистов…
Были похищения, имевшие счастливое разрешение – по прошествии многих лет, другие заканчивались быстро и плохо – с участием силовиков или без оного. Иногда исход был гнусен до невозможности. Вывод автор делал катастрофически неутешительный: «К несчастью, некоторых заложников находят либо лишившимися жизни, либо не находят вовсе».
Этот писака что, находит выражение «лишившиеся жизни» менее фатальным / мрачным / бесчеловечным, чем мертвый / убитый / казненный? Или он наложил на эти слова мораторий? Бертрана Руа он не упомянул ни разу, но, вполне вероятно, держал в уме.
В эту минуту Лола приняла решение не строить бесконечных планов: все равно от них никакой пользы. Она выключила телевизор и заказала ирландскую шерсть – ту же, из которой связала свой жакет, но черного цвета. Черный, как твоя рубашка. Она займет себя работой и будет ждать. Плевать, сколько пройдет лет, пять или десять! Я хочу, чтобы ты вернулся.
Шерсть доставили через два дня, и она сразу начала вязать.
– Мой рождественский подарок? – спросил Франк, увидев ее со спицами перед работающим телевизором.
– Нет. Это для меня.
– Еще один?
– Он будет совсем другой.
Франк повалился на диван, и Лола вдруг испугалась, что муж захочет взглянуть, как выглядит модель на бумаге, и обнаружит, что она мужская. Уф, пронесло! Он потянулся и спросил:
– Ты ужинала?
– Сейчас 22.00!
– Правда? А я и не заметил. Заработался.
Лола сделала попытку встать, но Франк остановил ее:
– Сам разберусь, отдыхай. Да я и есть-то не очень хочу…
Она услышала, как муж открыл и закрыл дверцу холодильника.
– Хороший был день? – спросил он с кухни.
– Да. А у тебя?
– Мог бы быть и получше, но я не стану морочить тебе голову моими проблемами и пересказывать бесконечные споры с Камински. – Франк сжевал кусок сыра и мандарин. – Если в нескольких словах – мой партнер торопится. Он стал небрежен в работе.
Лола улыбнулась. Франк сел рядом, предложил выпить вина. Она отказалась.
– Вы погуляли, несмотря на дождь?
– Сходили за хлебом. Я встретила нашу соседку Анну Гольберг. Они хотят пригласить нас на ужин.
– Когда?
– В следующую субботу. Нянька не понадобится, их старшая дочь посидит с малышами.