Они были близки, но никогда не могли поговорить по душам: в доме главенствовала Эльза. Что для тебя важно, мама? Малыши синхронно заворочались – на то они и близнецы! – и так же дружно погрузились в сон.
Лола на цыпочках покинула детскую и перебралась в кухню, где царила тишина. На подносах стояли приготовленные к завтраку пиалы и чашки. Она добавила к ним сахарницу, ложечки и салфетки. Светило солнце, и небо в саду между деревьями было светло-голубым, как глаза молодой практикантки из клиники Герсбрух.
«Интересно, сдала Анья экзамены?» – подумала Лола, не удивившись, что вспомнила о чужом человеке. Бывает, встретишься с кем-нибудь взглядом и почему-то запоминаешь на всю жизнь. Лола могла бы поклясться, что у молодой женщины есть тайна. Такие экзаменов не проваливают. А вот в личной жизни… Ничего, Анья боец, она и тут преуспеет. Тогда, в клинике, эта девушка подбодрила меня, сама того не зная.
Лола сделала себе кофе и вышла на террасу, глотнула ледяного чистого воздуха и как наяву услышала голос: «Хочешь кофе?» Ее кинуло в жар. Бертран… Впервые вижу человека, который спит так мало и так глубоко, как ты. Было семь утра, и солнце заливало комнату. Я встала. Шумела, а ты даже не моргнул. Я надела красное платье, начала собирать вещи, которые ты раскидал, уронила сумку, долго на тебя смотрела, ты не сопел, не храпел и лежал совершенно неподвижно. Я стащила с себя платье и швырнула его на кровать. Ноль реакции. Я села рядом и смотрела, как ты пробуждаешься.
Лола вновь ощутила объятия Бертрана, и ее перестало волновать, что ветер и деревья, рассудок – сердце – душа, стены дома, облака и все боги вселенной называют ее «чертовски везучей обманщицей». На небе возникла надпись, как будто кто-то сформулировал за нее определяющий все постулат.
Я должна бросить Франка, чтобы освободить Бертрана.
16
Лола добавила на поднос Королевы Милан соленое масло, выставила на стол апельсиновый конфитюр и варенье из мирабели, два горшочка меда – лавандового и лимонного, чай и кофе, выдавила сок из шести апельсинов, а седьмой съела, разделив на дольки. В кухню вошла ее мать – волосы забраны наверх, зеленые тапочки, зеленое кимоно, радостная улыбка.
– Счастливого Рождества, дорогая!
– И тебе, мамочка.
– Давно не спишь?
– Только что встала.
– А дети?
– Еще не проснулись.
Жеральдина заметила на столе начатое вязанье, развернула, похвалила выбор черного цвета.
– У тебя способности, милая, а мне вот никогда не хватало терпения. – Она помолчала и уточнила: – Правильней будет сказать – я не хотела, чтобы мама меня обучала.
– Почему?
– Потому что… сама не знаю.
– Ты предпочитала танцы.
– Да, танцевать я обожала!
– Ты не говорила, почему не возобновила занятия после падения.
– Наверное, так и не сумела побороть страх. Реабилитация была мучительно-трудной.
Жеральдина изящным движением поправила прическу, которая и так выглядела безукоризненно, улыбнулась Лоле, налила себе чаю и занялась тостами, потом сказала, не оборачиваясь:
– Я слышала шум в гостевой комнате. Мари-Анж – милый человек, и я не понимаю, как она выносит свою… эту… ужасную женщину.
– Моя свекровь поступает как человек, лишенный выбора.
Они дружно замолчали, когда в дверях материализовалась Мегера в атласном халате охрово-коричневого цвета и объявила, что будет пить кофе в гостиной.
– …с поджаренными с двух сторон тартинками, маслом и медом… (слово «пожалуйста» она не добавила) …потому что… – Старуха вздохнула, храня на лице привычное выражение усталости и превосходства. – …сегодня Рождество, и каждый обязан постараться, чтобы…
– …оно осталось праздником! – Франк закончил фразу за бабушку, подхватил ее под руку и строевым шагом поволок в другую часть дома.
17
В декабре разница во времени в мире Лолы и в мире Бертрана составляла два часа. Одно солнце – разный наклон оси. Брезентовый тент автомобиля не пропускал свет и тепло, но он думал, что солнце уже встало.
Мысль усилила жажду. Люди, находившиеся рядом, еще не пили – он не слышал сглатывания, караулил звук льющейся воды и не заметил, что они выехали на ровную дорогу. Водитель прибавил скорость, по встречной полосе мчались машины, но Бертран хотел ПИТЬ и не мог думать ни о чем другом. Он сейчас готов был хлебнуть даже прогорклого моторного масла, запах которого пропитал его «капюшон». Рассудок отказывался подчиняться, он издал мучительный хрип, и его «сторожа» издевательски зареготали.