Судьбе угодно было, чтобы я до 20 апреля находился в военно-полевом госпитале на лечении по поводу тяжелого ранения, полученного при форсировании Одера. Я выписался из госпиталя раньше срока. И на «перекладных» двинулся догонять свою 248-ю. Дальше Кюстрина эшелоны не шли. В районе Зееловских высот, которые еще дымились, я разыскал медиков какой-то части, чтобы сделать перевязку, меня накормили и оставили на ночь. Наши механизированные части ушли дальше, оставляя в тылу все то немецкое, что изрыгало огонь. Утром я пытался выйти на дорогу, но натолкнулся на нашу самоходку — она стояла и вела огонь по кирпичному строению, где через пролом в стене бил немецкий пулемет. Я сполз в яму, чтобы укрыться. Через кусты по тропинке я все же достиг магистрали, по которой шла всякая техника. К счастью, я попал в полосу наступления 5-й ударной армии и потому в одном селении находил 295-ю дивизию, в другом — 416-ю. А где же 248-я, моя родная?
50–60 километров до рек Шпрее и Хафель, на берегах которых стоит Берлин, это уже по ту сторону Зееловских холмов, километры бешеного сопротивления гитлеровцев. На пути мне попадалась наша сгоревшая броня — танки и самоходные орудия. Их уничтожили фаустники. Фашисты успели создать специальные подразделения фаустников, истребителей танков из подростков. Они бьют без промаха. А самих фаустпатронов везде навалом.
Вынужденное скитание позволило мне побывать в медпунктах и там увидеть обожженных танкистов. Страшен сам вид обгоревшего человека. А каково самим пострадавшим? Они гибли сотнями и тысячами.
И вдруг инженерная мысль нашла средство для защиты брони от фаустников. Кажется, на третий день моих странствований по тылам наступающих армий я увидел танк с наваренными по бокам так называемыми «экранами». Это — стальная сетка или металлический лист. Что-то вроде плаща, по которому ударяет «фауст» и взрывается. Сила взрыва попадает в воздушный зазор, и броня танка остается неповрежденной. Такой танк с экраном для фаустпатрона неуязвим.
Но достигшие Берлина первые танки погибли от фаустпатронов.
Ведя наступление в авангарде 1-го Белорусского фронта, части и соединения армии Н. Э. Берзарина вечером 22 апреля первыми достигли восточных окраин фашистской столицы в районе Бисдорфа и Карлсхорста. Об этом я узнал позже, а мне в одном из медсанбатов 8-й гвардейской армии предложили госпитализацию, так как рана на плохо сросшейся кости стала кровоточить. Я пролежал двое суток, а потом самовольно ушел из медсанбата. Я узнал, что 5-я ударная армия и моя 248-я дивизия воюют уже где-то на восточных окраинах города. На восточных!
На восточных… Из кузова мчащейся полуторки я смотрю на эти окраины — они на полгоризонта!
Я смотрю на город, о котором до войны прочел несколько книжек, а теперь неведомо для себя искал что-то знакомое по описаниям. Когда-то для меня, школьника, Берлином были аллея Унтер-ден-Линден, тени которой радовали Шиллера и Гёте, Мариенкирхе, где печатались первые типографские книги, Пергамский музей, Берлинская опера и библиотека «Комод» — всё, построенное искусными руками людей и служащее предметом восхищения. Теперь, после трагедии Ленинграда, Киева, Сталинграда, Минска — их развалин и пепелищ — Берлин, опутанный военными коммуникациями, с неумолимой логикой стал Карфагеном-на-Шпрее. Производили странное впечатление надписи на стенах и изгородях — «Берлин останется немецким!», было что-то ужасающее в пляске белесого огня, в застывших трупах на раздолбанных мостовых и тротуарах. В ушах шумело от деревянного перестука пулеметов и треска автоматов по закоулкам, воронкам, этажам и подъездам, где с остервенением шли смертельные схватки наших бойцов с фашистами: Берлин — гигантский узел сопротивления, по замыслу гитлеровских бонз, должен был отсрочить гибель кровавого режима, а нашим воинам предстояло сокрушить, раздавить это разбойничье гнездо.
Попутные машины завозят меня то на одну, то на другую окраину, туда, где орудия и пулеметы работают, не уставая, и откуда видно, как снаряды и бомбы рвутся, где громоздятся крыши домов, трубы заводов, где угадывается сеть кварталов.
…Угол квартала. Многоэтажный кирпичный дом. У подъезда стоит грузовик с откинутыми бортами. Дно грузовика укрыто огромным ковром. Из подъезда выходят военные-офицеры, они несут обитый кумачом гроб, за гробом — автоматчики… Шепотом спрашиваю у стоящего поодаль офицера: «Кто?» Отвечает мне: «Убит Герой Советского Союза, майор. Увозят на родину».