— Посидишь, подумаешь, как с чертями якшаться да диаволу потакать! — зло сведя брови прокричала Валенти и впихнула меня внутрь. За спиной захлопнулась дверь, защелкали замки.
— Сколько сидеть то? — запоздало крикнула я, опомнившись от потрясения.
— Игуменья сказала что месяц, коли образумишься, — ответила мне дверь голосом духовной наставницы нашего курса, — Люци, ты уж постарайся… Я буду приходить к тебе каждый день, разговаривать, приносить воду.
— Воду? — я нервно хихикнула, — Тогда уж и говорите все прямым текстом, сестра Оривия, так мол и так, буду приходить к тебе каждый день, проверять сдохла или еще трепыхаешься. Будьте честны, учите ведь нас не лгать, а сами и туда же.
— Ох, Люцифер, погубит тебя твой острый язык, как есть погубит, — сестра Оривия всегда относилась ко мне по доброму, а так же единственная не противилась моему имени, возможно потому что сама была на четверть Эйверийкой и её генетическая память была на моей стороне.
Замки щелкнули ещё разок, за дверью раздались удаляющиеся шаги. Я натурально завыла, надрывно, с чувством. Так выли ночные леса на моей родине; волков я никогда там не видела, по сему и казалось, что воет сам лес. Настало время присесть и подумать над своей дальнейшей жизнью. За неимением возвышенной плоскости пришлось падать на пол, нога болела так, что стоять было уже не просто подвигом, а геройством.
Что мы имеем: месячную голодовку в «Келье покойника», каждодневные задушевные беседы с Оривией, нестерпимо ноющую ногу. Задачи: выжить, попытаться не продлить срок пребывания (читай: быть смиренной), сохранить ногу, не сойти с ума. Снова завыла.
Не смотря на то, что за окном было бабье лето — пол был холодным и уже примерно через час моя пятая точка замерзла и пришлось вставать и бродить. Через полтора часа я захотела в туалет. Обойдя комнату по периметру, прощупав все стены на предмет потайных дверей я очень сильно разочаровалась в людях и осталась не самого лучшего мнения о своем мочевом пузыре.
— Па-ма-ги-те! — два часа назад я хотела быть смиренной, но то было два часа назад, — Демоны выходят! Спасите мою душу, сестры!
Долго кричать не пришлось, на третьем круге воплей дверь отворили и я увидела недобрую физиономию сестры Данкене.
— Драсти… — на меня посмотрели взглядом «сдохни сама, тебе же лучше будет», но я не из робких, — Не соблаговолите ли проводить меня в туалет?
Дверь захлопнулась, щеколда задвинулась, сестра ушла. Я осталась. Но не успела вновь повыть вдоволь как Данкене вернулась. Да не одна, а с глиняным горшком в обнимку. Молча поставив его она ехидно улыбнулась и отчалила, заперев все замки.
Я недоуменно уставилась на предмет интерьера, осознавая его роль в отведённом пространстве. Злиться было бессмысленно. Эти люди верят в то, что делают, в то, что говорят, в то, как поступают. Блажен кто верует, да страдает тот кто разумен. Я не была неверующей, наоборот — я верила, но вера моя была глубже и я редко показывала её посторонним.
За раздумьями прошел день и я не заметила как уснула, свернувшись калачиком у двери на ледяном полу.
***
От чего конкретно я проснулась было непонятно, то ли от удара в спину, то ли от дрожи, колотившей меня. Благодаря не застекленной отдушине в комнате собирался холодный воздух и, выдыхая, я могла наблюдать облачка пара. Ребра ныли, почки матерились, но во всём этом был и свой плюс: ногу я застудила так, что не чувствовала боли.
Оривия пришла после рассветной молитвы и нечаянно ударила меня дверью. Просунув голову в щель и понаблюдав за моими неловкими поползновениями она все-таки протиснулась в комнату, несмотря на свои немалые габариты. Каштановые волосы пробивались из под платка; наставница всегда была немного рассеянной и сама себе на уме, за это мы с Руни её и любили. Руни… От чего то на сердце стало тяжело, я не верила, что её забрали из училища — некому было.
— Я принесла воды, — по глазам сестры Оривии можно было понять: меня жалеют, но сделать ничего не могут, — Вот.
В кувшине было литра два воды, холодной, свежей и такой вкусной, что я выпила залпом почти всю. Даже не думала, что так сильно хотела пить. Оривия смотрела на меня с подозрением, но мне всё было несколько безразлично; температура тела ползла вверх не предвещая ничего хорошего.