— Нужно осмотреть твою ногу, позволишь?
Надо же, интересуются разрешением пленницы. Я хотела ответить нечто грубое, резкое и запрещающее, но женщина уже наклонилась ко мне и задрала подол. Я лишь тихо рассмеялась: моё разрешение не требовалось.
— Матерь Божья… — наставница отшатнулась от меня, как от демона.
От места укуса вплоть до бедра расползались чёрные вены, постепенно затухая и сливаясь с синеватой кожей. Мне нужен был врач. Я это понимала, Оривия это понимала, думаю, что даже Игуменья это понимала, но… Кто они такие, что бы идти против заветов Господа? В «Келье покойника» стало тихо, как в склепе, какая ирония.
— Если я отброшу тут грабли, меня назовут великомученицей и увековечат? — улыбка далась с трудом, но оно того стоило.
— Скорее, скажут, что тебя одолели бесы и ты не смогла справиться с ними, — Оривия улыбнулась в ответ. Прогресс.
— Что со мной будет? Я умру? Вы же понимаете, что это какой то яд… — неприкрытое отчаяние сквозило в моём голосе.
— На всё воля Божья.
Меня оставили наедине с тяжёлыми мыслями. Отпив еще один глоток воды я поняла почему Оривия смотрела на меня с подозрением, когда я пила. Вода была с едва уловимым привкусом железа, из храмового источника. Святая. Они действительно изгоняли из меня нечисть. Я допила оставшееся и дико захохотала в голос.
День шёл мирно, своим чередом. Ближе к полудню за окном начал раздаваться хохот и громкие разговоры; у учеников был перерыв на обед; у пленников был перерыв на плен. Я переползла к солнечному пятну, падающему из отдушины, распласталась на полу в позе звезды и внимала суете чужой, за неимением своей собственной. Хотелось есть, пить, упасть в мягкую теплую постель, укутаться в пушистый мех, заснуть часов на двенадцать и проснуться дома, в своей комнате, в родительском доме, услышав их обычную утреннюю ругань. Но чудес не бывает. Моё здесь-бытие закончилось болезненным ощущением в районе скулы и злобным хохотом над окошком. Разлепив глаза я увидела Ригили — дочь сестры Данкене собственной персоной. Она подбрасывала на руке булыжник и хохотала, неотрывно смотря на меня сверху вниз. Вокруг неё собралась кучка мала и все выражали поддержку маленькой паршивке, посмевшей нарушить мою рефлексию позорным броском камня. Чтобы вы понимали: это Божье недоразумение бросило в меня — лежащую на полу с закрытыми глазами, незащищенную, болезную, наказанную по всей строгости — камень, с явным ощущением правильности своего деяния. С такими людьми нужно говорить адекватно? Не думаю.
— Ммм, — протянула я изо всех сил придавая своим глазам бешеный блеск, а лицу непомерную свирепость, — Своя кровь это хорошо, но сейчас я с удовольствием выпила бы кого нибудь из вас!
Слегка дернулась в сторону окна и начала легонько перекатываться из стороны в сторону.
— Но они влили в меня Святую воду, Саталь, они уничтожают меня изнутри… Хотя я все еще могу питаться их душами, Саталь, я могу выпить их души…
В мгновение ока пространство у окна опустело. Наивные маленькие дети, будь я сто раз голодными демоном — не стала бы пить их жалкие душонки. На счёт своей я тоже не обольщалась: либо её нет, либо она гнилее всех, так что мне демонов бояться без надобности — точно побрезгуют и умрут с голоду. Скулу саднило, струйка крови побежала к уху, но пошевелиться, повернуться или хотя бы смахнуть её рукой не было сил. В теле поселилась невиданная раньше тяжесть, немного разогретые солнцем конечности снова стали охлаждаться, а мир начал погружаться в сумерки. Но сумерки те были не на улице, а в голове. Мрачный туман наползал на сознание, унося меня в бесконечно серое пространство уныния, затянутое тучами безразличия и смачно политое дождём остросюжетной горечи. «Мене, мене, текел, упарсин!» шептало все вокруг предвещая мой скорый конец существования. «Фигули-на-рогуле!» — думала я в ответ, назло открывая глаза и впечатывая взгляд в потолок.
От созерцания сводов «камеры» меня отвлекли шорохи в углу. «Крысы!» — шугаюсь. Да, крыс я боюсь больше демонов. Крысам в общем то наплевать даже на то сколь грязна и гнила моя плоть, им лишь бы пожрать. Крысы, на деле, в данный конкретный момент, не сильно отличались от меня: и им, и мне хотелось есть. Но вот беда — я была категорически против моего поедания. Думается, крысам тоже хотелось жить. Собрав себя воедино, вернув почти отданную Богу душу на место я пошевелилась и зашипела от неожиданных колющих ощущений во всем теле. Сразу стало понятно — я залежалась, во всех смыслах этого неблагозвучного слова. Шевеля конечностями я прогоняла эти противные ощущения и даже умудрилась на время забыть о притаившихся в сумерках (уже реальных) тварях. К тому моменту как я, с кряхтением и руганью, поднялась на ноги крыс и след простыл. Наверное они подумали что то вроде «Этот человек еще недостаточно сдох, заглянем завтра!» и махнув на прощание мне хвостиками, убежали в столовую доедать остатки вечерней похлебки.