На тот момент криминальные структуры постепенно подминали под себя всё, что приносило хоть какой-то доход. После открытия «железного занавеса» толпы «челноков» ринулись за границу, закупая и вывозя оттуда всевозможные товары. Государство обанкротилось – полки магазинов были пусты, но на некогда скудных колхозных рынках вдруг появилось сказочное изобилие одежды, обуви и прочего ширпотреба – в основном китайского и турецкого – по невиданно низким ценам.
Городской рынок новые хозяева жизни разделили на три части. Педаля, как смотрящий от уголовников, контролировал первую, самую большую треть. Доходы от второй – согласно договорённости – собирал его дружок по кличке Смурной. Третья была милицейская, и менты наравне с братками ходили по рядам, требуя у продавцов свою «законную» дань. Торговцы понимали, что платят «за крышу», то есть за то, чтобы их никто не трогал, и отдавали деньги без споров и эксцессов – будто подоходный налог платили. Тем более один только вид этих новоявленных мытарей в тюремных наколках наводил на них панический ужас. Зато воровство на рынке сразу прекратилось.
Но бандиты – они и есть бандиты. Тем, кто отказывался платить, поджигали дома, киоски, машины, а иногда убивали особо непонятливых и непокорных. Делалось всё это открыто, в назидание другим, и запретить уголовникам наводить свои порядки не мог никто. Фактически они сами стали властью, так как переродившаяся, сидящая на голодном пайке милиция самоустранилась.
4.
В тот день Педаля проснулся рано. Мать Светланы хлопотала, собирая нехитрый завтрак, а невенчанная супруга вора всё ещё нежилась в постели. Перекусив на скорую руку, смотрящий занялся делами. Сначала он тут же за столом принял своего казначея, которому накануне братки отдали выручку, собранную на рынке и у городских предпринимателей. Следуя законам инфляции, часть денег Педаля распорядился положить в банк, часть обратить в золото, а оставшееся – раздать пацанам в качестве зарплаты.
Затем пред ясные очи Хозяина привели изрядно помятого с заплывшим глазом мужичонку-предпринимателя.
– Вчера отказался платить. Пришлось его на ночь запереть, чтобы подумал немного. А сегодня вот к тебе запросился, – пояснил скороговоркой конвоир в ответ на вопросительный взгляд автора.
Ни слова не говоря, главарь уставился своими по-волчьи пустыми слегка раскосыми гляделками в беспокойно бегавшие глаза должника. Мало было на зоне даже самых отпетых бандитов, в чью душу не заползал ужас, когда рассвирепевший Педаля вот так вот молча буквально испепелял провинившегося зека своим пронзительным свирепым взором. Вот и сегодняшний должник не выдержал испытания. Он вдруг как-то замельтешил, заметался, отвёл свой взгляд и почти что запричитал, заканючил, хлюпая разбитым носом:
– Ну, нет у меня сейчас ничего, не могу заплатить. Педаля! Пощади, деток моих пожалей. Двое их у меня, малые они ещё!
Хозяин не проронил ни слова, и лишь молча сверлил неплательщика-уклониста хмурым недобрым взглядом. А тот, чуть не захлёбываясь, продолжал давить на жалость:
– На той неделе снял я деньги со счёта, оставил дома, ушёл. Главное – никто ведь не знал. А они – дверь отжали, малых связали, рты им позатыкали и в ванной заперли. Всё до последней копейки выгребли...
Мужичок хотел выматериться, но вспомнив, где находится, испуганно зыркнул по сторонам и, слегка приободрившись молчанием Хозяина, заговорил снова:
– Пожалей деток, дай заработать. Отдам! Ей-богу, все долги отдам!
Педаля молчал, выдерживая паузу. Потом заговорил тихо, многозначительно, почти что шёпотом. И от одной только этой его манеры негромко, но колоритно и объёмисто отливать полновесные речевые обороты, мурашки пробежали по спине не только у должника, но и у всех присутствующих.
– Воры, говоришь, к тебе пришли? Обокрали, значит? Деньги забрали?.. Ах ты, дурья твоя башка! Видать не уяснил себе ещё, где живёшь? Запомни навечно, на всю оставшуюся жизнь заруби на своём сопливом разбитом носу, что воры – они на то и воры, чтобы воровать!!!
Лицо Хозяина слегка побагровело от благородного гнева и наглых обвинений этого ничтожества. Но он сдержался и продолжил тем же негромким спокойно-уничижительным тоном: