– Но ты спасла меня. Значит, все-таки можно.
– Видимо, нет, – выпалила она. – Видишь, как я расплачиваюсь? Ты мне всю жизнь испортил!
Заметив за окном движение, Корвин быстро сказал:
– Сюда идет кухарка. Давай для нее ты будешь моей сестренкой. Троюродной. Осталась сироткой, теперь поживешь у меня.
– В общем, так и есть, – мрачно сказала она. – Ты сделал меня сиротой. Лишил меня и будущего, и семьи. Если это не месть, то зачем ты отрезал мне волосы, а?
– Я ведь говорил, чтоб не узнали… Все, тишина. Прошу тебя не болтать лишнего, если не хочешь, чтобы меня все же казнили.
Лита задумчиво на него посмотрела, будто взвешивая эту мысль, но когда Клара вошла со двора, приветливо улыбнулась. Клара же остановилась и вопросительно посмотрела на Корвина.
– Это сестра, – неловко сказал он, вдруг осознав, что никто ему не поверит.
Сложно найти двух более непохожих людей: он – черный ворон, а она – нежный цветок.
– Я сирота, – вспомнила свою роль Лита.
– Это вообще не мое дело, – решила Клара, проходя в кухню. – Я давно говорила, Корвин, что тебе надо бы завести женщину. Завтрак будешь, сиротка?
– Я бы не отказалась от клубничного пудинга, ломтика меренгового рулета и чашечки цветочного чая, – нежным голосом сообщила Лита.
– Я бы тоже не отказалась, – кивнула Клара. – Но есть овсянка и яйца всмятку. Будешь?
– Буду, – согласилась она. – Меня зовут Лита. А как ваше имя, добрая госпожа?
Клара ухмыльнулась и глянула на Корвина.
– Ты откуда ее приволок? – спросила она, понизив голос.
– Сама же признала – не твое это дело, – печально напомнил он.
Кажется, спрятать девушку будет труднее, чем он думал.
– Меня зовут Клара, – представилась кухарка. – Знаешь, а испеку-ка я еще блинчики, раз у нас гостья.
– Это чудесно, – восхитилась Лита. – Вы так добры. Я пока прогуляюсь по замку, если позволите.
Встав со стула и сделав небольшой реверанс, она скрылась в глубине дома.
Корвин прикрыл лицо ладонью, а Клара, окончательно развеселившись, взялась за тесто.
– Надо полагать, отдельная комната сестренке не требуется? – спросила она, бросив на Корвина насмешливый взгляд.
– Я отвел ей спальню напротив, – вздохнул он.
– Вот как? – искренне удивилась Клара.
– Но ей надо… все: смена постельного белья, одежда, обувь, всякие женские вещи.
– Ты правда ее украл?
– А ты даже не допускаешь мысли, что она пошла со мной по своей воле? – оскорбился Корвин.
– Допускаю, – согласилась Клара. – Если ты наврал ей с три короба. Ох, Корвин, как же ты влип…
– Пеки блины и не трави душу, – попросил он, тоже встав со стула и отправившись следом за Литой.
Когда хотел, он мог быть почти незаметным. Тени дома скрывали его от прекрасной гостьи, и он шел по ее пятам. Но Лита остановилась перед окном на лестничном пролете и так и застыла. Хотя вид оттуда открывался самый что ни на есть обыкновенный: речка, в реке гуси, за ней деревня, а дальше – поля.
– Где мне можно ходить? – спросила Лита, почуяв его присутствие.
– Где хочешь, – ответил он. – Кроме подвала. Там есть дверь, которую открывать не стоит.
Она помолчала.
– Хочешь, после завтрака съездим в город, выберем тебе пару платьев? – предложил он. – Шляпки всякие, туфли, чулки.
– Это неподобающе, – откликнулась Лита, – принимать подарки от мужчины. Господин Корвин, какие у вас относительно меня намерения?
Он набрал воздух в грудь, да так и не нашелся с ответом.
– Да, Корвин, – поддакнула снизу Клара. – Какие твои намерения?
Выдохнув и так и не найдя ответа, он спустился вниз и вышел во двор. Глупо отрицать, что, спасая прекрасную девушку из беды, он не надеялся на пылкую благодарность. Но очевидно, награды ему не светит.
Корвин сел на траву, опершись спиной о нагретые солнцем камни. Башня была такой старой, что он даже не знал, сколько поколений воронов гнездились в ее стенах. Внутри ее ремонтировали и перестраивали, то меняя расположение комнат, то подпирая балками потолки, но снаружи она оставалась незыблемой черной твердыней, на которую нанизывались облака.
Башня хранила на себе щербины стрел, которыми пытались убить проклятого ворона, копоть факелов, которыми хотели его сжечь, и вмятины от катапульт. Поколениями его предки испытывали на себе людской гнев – за свою инаковость и дурной нрав, и в глубине души Корвин гордился своим умением приспособиться и стать частью мира. А тут – на тебе. Как бы самому не пришлось выдерживать осаду.
Но небо было таким чистым, а одуванчики на лужайке желтели так радостно, что тревога развеялась, не сгустившись. Хотя что делать с бесценной Корвин так и не решил.