Звук наших шагов поглощался темным бордовым ковролином. Выспавшись, теперь я могла оценить по достоинству красоту отеля. Он и впрямь был роскошным, и наверняка самым дорогим в городе. Резные деревянные стены ручной работы, множество декоративных живых пальм, яркое освещение в тех местах, где оно вообще было. Бархат на полу был идеально чистым, ни единой соринки. Даже представить сложно, сколько уходит сил у уборщиц на то, чтобы стоять на корячках и собирать мусор.
Дэвид шагал впереди. Его рука предусмотрительно лежала на кобуре с черным ПБ, пока мужчина вел меня по коридорам и лестницам. Эта деталь показалась мне смешной. Что творилось в его голове, если он решил, что я могу бросить в драку, предварительно отдавшись во власть подразделения самовольно? Возможно, он все еще хранил внутри себя холод зимней бушующей реки, возможно, слишком сильное впечатление произвело убитое мною тело солдата на «Иерихоне». Это все было неважно. Я шла молча, глядя только под свои ноги. Тугой комбинезон неприятно сдавливал тело, шуршал от каждого шага. Я вдруг захотела оказаться дома. Не в том съемном коттедже на опустевшей улице, а в своем родительском, богатом доме… внутри все тосковало, съедало болью и печалью. Мне казалось, что где-то рядом шагает незримый путник, чей голос до сих пор шептал в голове слово «Очнись». Интересно… вспомнит ли он обо мне через несколько лет?
Прошли не меньше нескольких минут прежде, чем мы пришли к какой-то двери. Солдат, бросив на меня предупреждающий взгляд, открыл дверь и кивком головы указал внутрь. Я неуверенно делала шаги, углубляясь в темную, едва ли не погруженную во тьму комнату. За окном давно занимался день, яркие лучи освобожденного от снежных облаков солнца должны были озарить здешние стены, но отчего-то этого не происходило. Только когда вошедший, придерживающий за поясницей саю своей катаны правой рукой, Дэвид молчаливо, но требовательно указал взглядом на стул, я вдруг полностью осознала значимость происходящего. Это была комната для допросов. На деле обычный крупный номер, в котором принципиально занавесили окна, отодвинули кровать и диван, и поставили в центр круглый стол со стоявшими друг напротив друга стульями. Высокая напольная лампа, единственный источник света стоял рядом со всеми этими приблудами будущего разговора, и что-то подсказывало, что этот светильник должен был стоять у постели.
Опустившись на ближайший стул, я откинулась на спинку. Первый прекрасно управлял всеми психологическими приемами, он знал, как и когда нужно надавить на больную точку, затронуть слабое место, какие условия нужно создать для продуктивного результата. Темнота в комнате была наведена неспроста. Погруженные во мрак стены давили, я ощущала, как внутри нарастает дискомфорт и тревога. Длинные волосы, спутанные ото сна, изредка лезли в рот, но разум был слишком взбудоражен, чтобы ощущать такие мелочи. Дэвид, проследив за относительностью моего стабильного состояния, молча вышел из комнаты. Я осталась одна, копаясь в собственных мыслях и страхах.
Сознание полностью понимало и принимало причину созданной угнетенной атмосферы. Весь этот мрак и едва освещаемый стол с двумя стулья предназначалось для того, чтобы я ощущала себя подавленно и видела только лишь своего собеседника. Оставив меня здесь одну, руководством нарочно нагоняло тоску и отчаяние в мою душу, лишь бы получить от меня заветную информацию относительно причин неадекватного поведения и всех деталей убийства Крейга. Даже то, что мне дали отоспаться перед беседой говорит о том, что первый попытается втереться в доверие. Мол, мы не убили тебя сразу, привели тебя в тепло и безопасность, так что будь добра — пойди на встречу. Все это было таким глупым. Ведь я и не собиралась ничего скрывать. От этого не было никакого смысла.
Секунды переливались в минуты. Внутренний дискомфорт заставлял меня отсчитывать каждую из них, слушать внутреннее тиканье секундной стрелки и вспоминать о тех мгновениях жизни, которые и не были такими плохими. Поступление в военный колледж и радость в глазах отца… впервые протянутая ручонка младшего брата, такого маленького и светлого в руках еще живой матери. День, когда весь мир канул в пелену отчуждения и бесчувственности, заставив меня забыть о боли. День, когда Коннор протянул руку под звуки вызывающей слезы мелодии. И ночь, на протяжении которой он тащил меня сквозь снег и страдания подальше от кричащей диким криком катаны на дне реки. Его пальцы цепко, но не больно сжимались на моей ладони, я могла ощутить его как никогда лучше. Но, как и в подвале, потрясенный мозг не мог осознать всю важность этих прикосновений. Горько усмехнувшись, я закусила нижнюю губу до крови. Большая часть наших контактов происходила в момент моих истерик. Я даже не могла отчетливо вспомнить это чувство тактильной близости. Единственное, о чем я жалею на пороге смерти.
Дверь за спиной открылась. Комната наполнилась отчетливым звуком тонких шпилек по панельному полу. Я слышала, как сзади кто-то шуршит своей одеждой, ощущала, как чужие пальцы прикасаются к рукам, заставляя меня отодвинуться от спинки стула. Через мгновение щелкнувший замок оповестил о снятых наручниках, и я с нетерпением почесала запястья. На руках оставались следы от плотно прижатого металла, странно, что я не заметила боли. Должно быть, мозг был слишком сильно занят другим.
Соседний стул скрипнул. Поднимать взгляд до страха в желудке не хотелось, но я все же переселила себя. Дальнейшие полчаса могли решить мою судьбу, и я надеялась на самый негуманный вариант.
Это была Эмильда Рейн. Руководитель подразделения. Номер один. Ее модельное, с заостренными скулами и тонким подбородком лицо надолго застряло в возрасте тридцати четырех лет. Полные губы были окрашены телесной помадой, в изумрудных глазах читалось терпение. Высокая тонкая фигура облачилась в черное платье с закрытым декольте, на правой груди красовалась красная эмблема с такого же цвета галочкой под ней. Один только ее вид вызывал во мне бурю эмоций, и я никак не могла определиться с их характером: Эмильда всегда вызывала во мне уважение, но сейчас она была гонцом с дурными вестями, за которым протянулся шлейф из могильного запаха. Пепельные, остриженные под мальчика, волосы отблескивали легким перламутром в свете лампы. И пока я с застывшим сердцем рассматривала женщину, сидящую напротив, она безучастно раскладывала на столе красную и желтую папки, перелистывала какие-то документы на стеклянном планшете.
В комнате вновь повисла тишина. Под ее давлением можно было слышать, как стучит собственный мышечный двигатель, слышать любой толчок крови в виске. Тишина давила на меня со всех сторон. Еще один психологический прием. Довести меня до точки кипения, чтобы набухший пузырь терпения лопнул, и я начала выдавать всю информацию сама. Должна была признать, действовало идеально. Несмотря на изначальное отсутствие во мне желания что-то скрывать, я все же ощущала животный страх внутри. Мне так хотелось покинуть эту комнату, хотелось спрятаться в углу, или еще лучше — за широкой спиной того, ради которого был затеян весь этот сыр-бор. Но оставалось лишь сидеть здесь, нервно покусывать губы и тереть пальцы.
— Назови свое имя, — небрежно, все еще листая планшет, произнесла Эмильда. Белого светлого оттенка кожа женщины изумительно отражала желтые лучи светильника. На долю секунды я почувствовала визуальное восхищение, но мягкий и в тоже время грубый голос не позволил мне долго находиться в этом состоянии.
— Энтони Гойл.
— Твой серийный номер?
— Номер один-три-ноль-девять.
Женщина довольно кивнула головой. В ее вопросах не было смысла, ведь Эмильда Рейн знала каждого из своих подопечных. Став в 1994 году первым, успешно прошедшим все изменения и сохранившим свое состояние солдатом, она была эталоном среди бойцов. Самый главный и самый первый измененный генетически и нейрохирургически силовик… гордость военной медицины. В свои семьдесят восемь она сохраняла внешность тридцати четырех лет, и когда глава подразделения должен был сменить работу на гольф для пенсионеров, она была поставлена на его место.