– Когда это произошло? – Коннор аккуратно выхватил из рук лейтенанта планшет и несколько раз прокрутил видеообращение.
– Пока вы тут сюсюкали, четверо девиантов пробрались в башню Стрэтфорд. Решили, что таким образом смогут заговорить с целым городом. Что ж, у них получилось. Фаулеру досталось. Ты чего?
Лейтенант смотрел на Коннора настороженным взглядом. Подняв взгляд на андроида, я поняла, в чем дело: брови Коннора нахмурились, он смотрел куда-то в сторону кухни.
– Странно, но я не заметил видеообращения в сети. Должно быть, случайно пропустил оповещение.
– Так тебе на техосмотр пора?
Хэнк дружелюбно хлопнул андроида по плечу. Лично мне шутка зашла, однако Коннор явно не понимал сарказма. Он недоуменно перекидывал взгляд с меня на старика, который уже направлялся к выходу.
Снежный покров полностью накрыл улицу, как одеяло. Коннор-катана ударялся об копчик с каждым движением, намекая на то, что пряжка ослабла, и ее стоило бы затянуть. На улице было не выше десяти градусов мороза. Проходящие мимо участка люди кутались в теплых куртках, пальто и шубах, оставляя за собой отчетливые следы ног на свежем снеге. Туман был потрясающим: крыши высоток утопали в снежном буране, устремляясь высоко в небо. Снежинки мягко опускались на волосы и лицо, и я ощутила прохладу наступившей зимы. Она не была нежданной, напротив: она уже долгое время напоминала о себе постоянными дождями и рано уходящим солнцем.
Колымага Хэнка со скрипом и негодованием заурчала на всю парковку. Ее крыша была приправлена утренним снегом, но лобовое стекло было чистым. Задние стекла лейтенанту все же пришлось отчищать. Коннор, без какого-либо подтекста, безразлично стоял у открытой пассажирской дверцы. Переднее сиденье было откинуто вперед. Он выжидающе посмотрел в мою сторону, как обычно смотрит хозяин на свою собаку, предлагая ей запрыгнуть в салон. Я нарочно долго не садилась в машину.
– У тебя что, нет ничего потеплее? – осведомился лейтенант, заканчивая убирать снег, – на тебя смотреть страшно.
– Мой костюм достаточно теплый. К тому же, я могу выдержать до пяти часов при двадцати градусах ниже нуля без намеков на обморожение.
– В тебе есть хоть что-то, что осталось целым? – саркастично и раздраженно бросил Хэнк, распрямляя спину. Лицо старика исказила боль от резких движений спиной.
– Есть, лейтенант.
Наконец, машина была отчищена, и мы все дружно водрузились в нее. Несмотря на то, что Коннор все это время держал дверь открытой, в салоне все же успело скопиться хоть какое-то тепло. На внутреннем стекле начали проступать капельки влаги, и Хэнк быстро стер их рукавом. Теперь понятно, почему его куртка такая потрепанная.
Двигатель урчал, как крупная тигрица под теплым солнцем. Вся машина скрипела и ходила ходуном, салон скрежетал и вибрировал от прикосновений водителя к коробке передач. Мы все так же не развивали скорость выше сорока километров. Это было разумно: ложащийся на дороги снег тут же превращался в мокрое серое месиво под шинами мимо проезжающих машин, и в любой момент увеличенная скорость могла привести к трагедии. Ни один водитель не хотел оказаться в сводке местной газеты по ДТП, и потому все автомобили двигались с разумной скоростью. Никто не возжелал обогнать Хэнка.
Туман постепенно начал сходить на «нет». Проезжающие мимо машины и спешащие люди перестали выходить из пелены как призраки из другого мира, крыши домов постепенно проявили свои очертания. Я следила, как снежинки падают на стекло. Они таяли за считанные секунды от тепла, наполнявшего машину. Мир был белым, чистым, невинным. Здания мелькали друг за другом, сменяясь деревьями, перекрестками и фонарными столбами. В салоне был слышен только гул двигателя, уличный же шум оставался вдалеке. Улицы сменялись как плавные медленные сцены черно-белого кино, и актеры, исполняющие в нем роли людей, были пустыми куклами, не имеющих души, мыслей, чувств. Они двигались все по четко запланированному постановщиком сценарию. Падающий снег завораживал, заставлял ловить взглядом все новые снежинки и медленно наблюдать за их смертью. Этот мир был лучшим, который я когда-либо видела. Впервые за многие годы я смотрела на него другими глазами: глазами, полными эстетического восхищения и наслаждения. Дрожь перебегала по телу от кончиков ног до волос. Это чувство было непривычным, давно утраченным. Оно смешивалось с четкими установками в голове, которые кулаками били изнутри костяную черепушку. Перед глазами стояли красные крупные слова «ДЕВИАНТНОЕ ОТКЛОНЕНИЕ», но я не могла заставить себя оторвать взгляд от бегущего за дверным окном города.
– Я тут слышал, что кто-то приложил Рида. И облил его кофе, – старик прокашлялся, – не знаете, кто бы это мог быть?
Хриплый, старческий голос выдернул меня из внутреннего мира, и я почувствовала испарину на лбу. Внутри разгоралась борьба между человечностью и холодным солдатским просчетом, как яркий костер посреди зимнего леса. Это чувство испугало не на шутку. Тело отказывалось работать в установленном режиме, требуя вновь вернуться к такому забытому, но приятному человеческому чувству, но натренированный разум останавливал все процессы в знак протеста. Мозг ощущал сразу несколько потребностей организма: почувствовать этот мир и сохранить хладнокровность для будущего. Он метался меж двух огней, разбрасывая неадекватные команды разным органам. Сердце настигла тахикардия.
– Не знаю, – я быстро стерла пот со лба и отодвинулась от окна к середине сиденья. Мозг выбрал свой приоритет, и я была с ним согласна.
– А ты, Коннор? Ты что-нибудь знаешь? – старик косо глянул в сторону андроида, стараясь следить за дорогой.
Андроид молчал несколько секунд. Взгляд его карих темных глаз обратился ко мне через зеркало заднего вида всего на мгновение, но ему хватило и этого, чтобы выбрать верный путь:
– Нет, я ничего об этом не знаю.
– Жаль…я бы ему руку пожал. Но ему точно стоит быть осторожнее, иначе так могут и за клетку бросить.
Хэнк усмехнулся и посмотрел на меня через зеркало. Что у них за мания бросать взгляды? Я ничего не ответила. Сердце бешено отбивало ритм, перестраивая его почти каждые половины минут. Я сделала несколько глубоких вздохов, стараясь усмирить проклятый орган. Руки машинально сцепились на Конноре-катане на коленях, как будто бы это было единственное лекарство на свете. Мышцы наливались свинцом от недостающего кислорода и переизбытка углекислого газа, но я не подавала вида. Меньше всего сейчас было нужно волнение этих двоих. Еще хуже – если один из них (и я знала кто) решит доложить о моем расстройстве начальству.
Когда сердце, наконец, успокоилось, я откинулась на спинку кожаного черного сиденья и закрыла глаза. Кровь разливалась по жилам, несла долгожданный кислород тканям, насыщая их и мозг. Все внутри дрожало, как после двенадцатимильного марафона. Приступ был явно вызван противоречивыми установками в голове. Моя забывчивость, нерасторопность, тахикардия - все это было связано с перестраивающимся мозгом, переживаниями, которые ранее были недоступны. Это должно прекратиться. Или я прекращу это сама.
Мир вокруг постепенно начал обретать свои свойства. Запах бензина и пыли в салоне, прохладный воздух из приоткрытого окна у Хэнка, твердая гладкая поверхность кожаного сиденья. Я возвращалась в свои привычные физические ощущения, постепенно открывая глаза. Он смотрел на меня. Его темные глаза впивались в меня через зеркало заднего вида с особой заинтересованностью и холодностью. Коннор слышал сходящее с ума сердце, наблюдал за моими метаниями все это время, а я даже не удосужилась спрятаться за его спиной.
Анна не спеша приняла обычную солдатскую позу, выпрямив спину и уложив руки на катану. Она оторвала взгляд от Коннора в зеркале, и безучастно уставилась на дорогу. Человеческое сердце все еще срывалось на нециклично чередующиеся удары, и этот стук разительно отличался от размеренного биения сердца лейтенанта. Оно было порывистым, нетерпеливым, внутри груди девушки словно бы пыталась вырваться наружу птица, запертая в клетке. Она старательно игнорировала его прямой взгляд, он старательно изучал ее состояние. Желание ткнуть Анне ее нестабильностью пропало.