Завершив свою тираду, Хэнк, не спуская глаз с Анны, плюхнулся на стул. Его лицо раскраснелось, и хоть испещренное морщинами лицо само по себе было темным, краска увеличивала этот эффект. Коннор медленно перевел взгляд на Анну. Он ожидал чего угодно: слез, ярости, обиды, чувства вины – чего угодно, но только не то, что было на ее лице. Она была холодна. Холодна и спокойна. Однако ее напряженный подрагивающий голос говорил совсем о другом.
– Высказались? – тихо спросила Анна.
Хэнк сверлил ее своими злыми глазами, придавливал к месту, но она словно бы и не чувствовала этого сурового взгляда. Ее блестящие волосы тяжело спускались из конского хвоста, приспущенная собачка на черном тугом комбинезоне обнажала белую майку. Коннор смотрел на ее без эмоциональный профиль лица, и даже не постеснялся признать самому себе, насколько много идеальных очертаний человека можно было встретить в ней. С момента нападения в башне Стрэтфорд он больше не боялся ощущать это странное чувство родства и схожести, хоть время от времени и пытался задвинуть его прочь. Он даже допускал, что именно эти чувства заставили его позвонить мисс Гойл в тот вечер. Да, именно эти чувства, а не желание узнать о состоянии здоровья.
Андроид не мог отвести взора от этого обреченного, холодного облика, как не старался это сделать. Он ждал ее следующих слов, ждал, чтобы знать наверняка: один ли он ощущает себя не так, как положено бесчувственному, или все же эти внутренние сбои вызваны исключительно его фантазией, и сумасшедший здесь только он?
– А теперь слушайте меня, – Анна не сводила холодных глаз с лейтенанта, и Коннор почувствовал облегчение, услышав в ее голосе страх и обиду. Совсем недавно он боялся заметить в ней что-то не стабильное, теперь же он желал это видеть каждый день, лишь бы поскорее избавиться от ощущения своего одиночного сумасшествия. – Плевать я хотела, что вы думаете обо мне и моем деле. Я выбрала свой путь не для того, чтобы слышать упреки со стороны старых пьяниц. И считаю, что лучше я буду смотреть на захлебывающийся в собственной крови мир с высоты бесчувственного существа, чем каждый раз самой топиться в слезах и потерях.
– Только трусы бегут от своих проблем, зарывшись в песок, – отчужденного отметил Хэнк.
– Да плевать. Пусть будет так. Это лучше, чем каждый раз строить, и потом реветь на осколках разбитой жизни. Не хочу больше привязанности. Не хочу боли, одиночества и страданий. Мне надоело смотреть, как кровь близких стекает по моим рукам, я устала от этого!
В глазах Анны блеснули слезы. Это не на шутку встревожило андроида. Пусть он и хотел знать, что сходит с ума не в одиночестве, но совершенно не желал видеть доказательства своими глазами. Коннор нахмурился, ощутив как резко изменило темп сердце девушки. Она смотрела обреченно, как-то потерянно, пронизывала взглядом сидящего на стуле лейтенанта. Тот в свою очередь не отрывал глаз от лица Анны, с каждым ее словом становясь тучнее.
– Каждый выбирает свой способ освобождения от чувств вины, лейтенант. Кто-то напивается, кто-то нюхает красный порошок. Я нашла другой выход. И если вам он не нравится – можете смело идти нахрен и писать на меня отказную. И завтра же меня здесь не будет.
Сказанное было брошено так резко, что лейтенант Андерсон вздернул брови вверх. Коннор понимал: лейтенант ожидал, что будет конфликт, однако не думал, что может зайти так далеко. Он был далеко не самым приятным человеком, у которого в рамках нормы были мимолетные конфликты. Но он никогда не воспринимал их всерьез. Сегодня ему пришлось это сделать.
– Доброй ночи, лейтенант Андерсон, – Анна нарочито сильно выделила последние несколько слов и сделал низкий театральный реверанс. – Прощай, Коннор.
Андроид не успел ничем ответить, как девушка в быстром темпе решила покинуть здание. Она уже была у двери, когда Коннор, очнувшись от ступора, сделал несколько шагов в ее сторону и… застыл. Она определенно была необычной, но слишком опасной. Системная программа внутри сделала свой выбор, и Коннор ей подчинился, оставшись стоять, глядя на вход, в котором исчез солдат. Он прокручивал этот момент раз за разом, пытаясь найти причину, почему его вдруг дернуло пойти следом. Ее силуэт выходил из холла снова и снова, и снова, и снова… причину он так и не нашел, хоть и смотрел на вход еще длительное время.
– Проклятье, – чертыхнулся за спиной лейтенант Андерсон.
На улице постепенно опускалась ночь. Мне не хотелось ждать такси, и я обреченно потопала по заснеженному тротуару, оставляя темные следы. Проходящие мимо люди, укутанные в теплые одежды, смотрели на меня как на идиотку, но их взгляды оставались только взглядами. Я не чувствовала десятиградусный мороз, а даже если бы и могла чувствовать, то вряд ли стала обращать на него внимание. В голове все было забито воспоминаниями о тяжелых моментах прошлой жизни, а их было не мало. Чертов старик своими речами вырвал их из закрытого участка памяти, словно отворив дверь в дом перед холодными ветрами зимы. Я видела все, что когда-то происходило со мной, и самое худшее – я вновь чувствовала все то, что чувствовала ранее. Боль, страх, обиды, привязанность. Все чувства, как вспышки салюта, крушили последние стены в солдатском холодном рассудке, и мозг уже не мог ничего противопоставить этим чувствам. Он больше не кидал мне прогнозы о моем будущем, не требовал усмирить собственные мысли, не ужимал человечность внутри в самых далеких уголках подсознания. Эмоции вырывались наружу, яркие краски памяти прыгали передо мной, словно светлячки.
Ногам хватило сорока минут, чтобы добрести до улицы моего дома. Темнота уже опустилась на дома, и во многих загорелись лампы. Каждый дом был по своему хорош, по своему живым. Обхватив себя руками, я встала напротив красного цвета трехэтажного здания. В окне веселилось семейство. В их доме случился какой-то праздник, и все гости, дети и старики сидели за праздничным ужином, весело смеясь и улыбаясь. Они были счастливы. По-своему.
Следующий дом не был таким ярким. Он состоял всего лишь из одного этажа, и был серого неприметного цвета, но в его окнах горели огни. Мужчина нежно обнимал женщину в бордовом платье за плечи, пока та разливала по бокалам вино. На ее груди красовался золотой кулон, на его пальце – брачное кольцо. Они тоже были счастливы. По-своему.
В соседнем красном двухэтажном доме не было веселья, романтики и любви. Мужчина лет тридцати что-то строго говорил своему андроиду AX400. Модель молча стояла, потупив взор, кивая на каждый его крик. В какой-то момент в доме прогремел хлопок. Он не был доступен для моего звукового восприятия, но визуально я все осознавала. Хозяин ударил андроида по лицу, и та упала на пол. Она посмотрела в окно, глядя мне точно в глаза. Это был тот самый андроид, провожающий своего хозяина по утрам. Она не была счастлива. Но был счастлив он. По-своему.
Острое чувство вины, обиды и злости овладели моим разумом. Я вдруг возненавидела подразделение, правительство, дурацкий комбинезон. Возжелала смерти всем этим людям, военным генетикам, психофизиологам. Я питала ярость даже к Хэнку и Коннору. Но больше всего я питала ярость к самой себе. Такой слабой, беззащитной и… чувствительной.
Ноги наконец довели меня до дома. Он резко отличался от остальных. Его темные очертания в ночи были не дружелюбными, неприятными, отвратительными. Я вошла внутрь, и чувство не изменилось. Дом был мне чужим. Здесь не было ни одного намека на жизнь самодостаточного человека, только дурацкие флакончики на журнальном столике и оружие на тумбочке. Здесь жило только одного существо – паук. У него и то лучше получалось обживать свое место под телевизором, свивая каждый раз новую паутину.
Коннор-катана была брошена на диван. Она грустно ударилась о мягкую обивку, но подавать свой голос, требующий чистки, не стала. Она была так же печальна, как и я. Он был так же печален, как и я. Его карие глаза метались от меня к Хэнку весь наш разговор, металось и все внутри него. Я знала, что он, как и я, борется с новообразованиями внутри, но было лишь одно различие: он никогда это не чувствовал и мог проявить интерес к такому непривычному явлению; я же чувствовала это ранее, и возвращаться совершенно не хотела.