— Анна, это машина, — Дэвид, что не желал подавать голос, вдруг сочувственно бросил мне эти жестокие слова.— Ты строишь иллюзии.
Одно лишь слово заставило меня вновь ощутить приступ горечи и обиды внутри, едкого предательства, которое было построено исключительно на моих собственных додумках. Здесь, в эту секунду, перед порогом смерти, я вдруг осознала, как сильно принижала достоинства Коннора. Его совершенство нельзя было описать словами, нельзя было прочувствовать всю его идеальность, даже дотронувшись до этой механической плоти, до грубой ткани пиджака или теплой, шершавой щеки. Как и тогда, в первый раз замерев перед зеркалом и вспоминая наблюдательные карие глаза в отражении клинка, я с упоением для себя приняла одну мысль.
Он по-прежнему был прекрасен. Он больше меня не пугал.
Отвернувшись от Коннора, я закрыла глаза и сглотнула мокрый комок в горле. Возможно, это были последние секунды, когда я могла видеть его, пусть и не так близко, как хотелось. Рука до сих пор внутри хранила тепло его механических пальцев, а сердце, стоило только вспомнить биение искусственного органа под пластиком и белой мокрой от слез рубашкой, подстраивало свой ритм. Солдаты смотрели на меня, совершенно не скрывая своего безразличия. И это было еще унизительней, чем те несчастные пару метров до цели.
Едва передвигая ноги, я подошла к солдатам. Дэвид аккуратно, но жестко (все еще помнит холод ледяной воды) завел мои руки за спину. Щелкнул замок. Холодная сталь наручников обжигала уже давно замерзшую кожу. Никто из них не сказал ни слова насчет пропавшей катаны, лишь опустошили обе кобуры, оставив меня без какого-либо оружия. Но что в нем был за толк, подумалось мне, если я собираюсь покорно идти за вами в могилу.
Черный фургон был крупным, и, наверное, единственной машиной на этой улице на ходу. Поездка была на удивление легкой. Злости и чувства опасности не было, тишину разрушал только тихий гул двигателя и редкие удары металлических инструментов в ящике для ремонта. Мои руки были сцеплены за спиной на уровне поясницы, и это мешало сесть по удобнее: железные кольца впивались в позвоночник, не давая расслабиться. Единственным источником света во мраке была маленькая открытая створка на стене, отделяющей салон от передних сидений.
Новенький, имя которого покрывала тайна, сидел напротив в привычной солдатской манере. Я смотрела на его идеальную осанку, на безучастный наблюдательный взгляд, на уложенные руки поверх колен, что аккуратно держали катану с необычной деревянной рукояткой, и ощущала зудящее отвращение. Его тело было словно слеплено из механизмов и проводков, обтянутых кожей и тугой черной тканью. Слишком механичный, слишком «идеальный». Неужели и я так раньше выглядела?.. смотрится пугающе. Не удивительно, что практически все наставники и иные люди не из подразделения обходили меня стороной.
Поездка заняла не меньше получаса. Точно определять каждую минуту не получалось, глаза начинали наливаться усталостью, в голове плыло от недосыпа и боли в затылке. Все клетки стонали от разительных температурных различий морозной снежной улицы и теплого, но темного фургона. Солдаты могли переносить жуткие морозы, что я доказывала на собственном примере уже несколько дней. Но все же никто из бойцов не любил лишний раз морозить кости на холоде, если есть возможность спокойно существовать в тепле. Поэтому фургон был таким уютным, что уносил меня как можно дальше в плен морфея.
Куда меня везли? Почему не убили на месте? Все эти вопросы вяло копошились в остывающем, находящемся в вечном стрессе, мозге, но открывать рот я не осмелилась — вряд ли кто-то из коллег ответит, а терять лишние силы на такие бессмысленные вещи было просто до раздражения расточительным.
Темнота вокруг сгущалась. Веки едва двигались, я всячески уговаривала голову поработать еще немного ради нашего общего финала. Уйти из этого мира, даже не попрощавшись с ним, будет крайне грустно.
Через некоторое время фургон плавно остановился. Я слышала, как за тонкой металлической стенкой завывает ветер, кожа инстинктивно ощущала на себе покалывания от тающего под теплом снега. Новенький вдруг встал со своего места и уже начинал открывать двери, но меня это интересовало в меньшей степени. Тепло настолько сильно разморило мое сознание, что я слепо двигала головой к источникам звука. И когда в темноте под закрытыми веками прозвучало настойчивое «Трентовское»:
— Вставай, — я тут же разлепила глаза и, покачиваясь, выползла из фургона.
Это был отель. Высокая, величественная многоэтажка с горящими единичными окнами на самых верхних этажах и с красными крупными буквами над стеклянным входом. Глянс-отель. Само появление перед взором столь шикарного места вызвало внутри ощущение неправильности. Что-то в этом было не то, что-то постороннее. Мозг требовал сна и покоя, но я, хмурясь, осматривала теплое светлое помещение.
В гостиничном холле никого не было. Лишь одна единственная девушка со светлыми, собранными в пучок, волосами, малинового цвета помада которой до тоски в сердце не сочеталась с опухшими от слез глазами. Девушка на ресепшне старательно пыталась выдавить улыбку, однако все ее лицо было скрыто под маской страха. Ей не нравился этот город, ей не нравился вид волочащей ноги солдата в наручниках и в поврежденной черной униформе. Мне же было абсолютно все равно, куда и зачем меня ведут.
Просторный красный лифт с зеркалами двигался мучительно медленно. Дэвид и Трент стояли позади меня, и их высокий рост не давал увидеть в зеркале хоть кусочек собственного отражения. Коротколапый новенький же расположился впереди, перед створками лифта. Никто из них не смотрел в мою сторону, напротив: каждый излучал такую стойкость и безразличие, словно бы они не везли ставшего врагом компании солдата-убийцу, измазанную в крови и в наручниках. Мне не хотелось поднимать взгляд и пытаться встретить чьи-то глаза. Я лишь старалась не уснуть, прислонившись к прохладной стене и потерянно изучая красную эмблему на груди Трента-двести-шесть. Того самого Трента, что последние полгода прожил отшельником в королевских лесах Дин в Великобритании. Трента, который не желал жить среди боли и страха, но и не мог решиться поставить подпись в договоре о вторичной операции из-за страха смерти.
Как только лифт остановился, я едва ли не первая выпорхнула наружу, не желая вновь лицезреть перед собой эти треклятые катаны и звезды. Еще больше бесила мелодия, отражающаяся от металлических и зеркальных стен лифта: меня, возможно, везли на каторгу, но этот звук оборачивал все в нелепую сцену из дешевого комедийного фильма.
Мужчины сопровождали меня вплоть до двери какого-то гостиничного номера. Уже внутри Дэвид не так жестко снял наручники, и я рефлекторно почесала затекшие запястья. За спиной щелкнул дверной замок. В комнате остались лишь я и новенький.
Комната была приятной, яркой, несмотря на ночь за окном и темные бордовые стены. В дальнем конце стояла двуспальная постель. Ее блестящие шелка и мягкие подушки едва ли не воспевали ко мне ангельскими голосами, но я не решалась к ней подходить. Ноги терпеливо исполняли приказ мозга о бездействии, и я вновь огляделась вокруг сонными глазами. Зашторенные окна, черный диван и черный журнальный столик, широкая изогнутая плазма на стене, многочисленные картины. Нахмурившись, я сделала один шаг в сторону ближайшей стены. Крупное белое полотно было изрисовано красными и голубыми пятнами, заполняющими своим космическим танцем картину. Цвета соприкасались, смешивались в нечто новое, так похожее на моем маленьком испачканном человеческой и механической кровью кресле. Усмешка скатилась с моих губ. До чего иронично…
— Я убила солдата, а вы привели меня в люксовый номер отеля? — саркастично обратилась я к тишине.— У вас, кажется, логика сломалась.
Новенький стоял у двери, не шелохнувшись. Его руки были сцеплены за спиной, красная рукоятка катаны любопытно выглядывала из-за плеча. Тонкая красная полоска едва колыхалась под мелкими инерционными покачиваниями мужчины из-за биения сердца. Он смотрел на меня пронзительным, холодным взглядом, гордо приподняв подбородок. Его золотые звезды на груди раздражали своим идеальным блеском. Мозг воспринимал эти блики с тошнотой — слишком сильно организм был вымотан за несколько последних дней. Но я все еще стояла на месте, источая потоки сарказма и покрываясь моральными шипами негативизма.