— Каков твой серийный номер?
— Тысяча триста сорок три, — нарочито растянуто произнес парень.
Надо же. Промахнулась на парочку десятков.
— И как тебя зовут?
Солдат несколько раз поиграл жвалами, старательно решая, отвечать на вопрос или нет. С каждой секундой его молчания мой взгляд становился все более хищным, я даже сама не замечала, как начинала щуриться и наклонять голову, глядя на коллегу исподлобья. Изнуренная и запаренная кожа стонала под черной тугой тканью, участки с засохшими пятнами крови неприятно терлись о тело. Мне так хотелось поскорее сбросить с себя этот комбинезон, погрузится в забытье сновидений или смерти, но вся эта ситуация вызывала во мне слишком много подозрений. И потому я стояла напротив картины, не сводя глаз с сослуживца.
— Энтони, — помедлив, парень переминулся с ноги на ноги и дополнил. — Меня зовут Энтони.
Растянув губы в улыбке, я обреченно отвернулась. Энтони. Ну конечно. Видимо, этой вселенной было мало подбросить мне перед финалом истории душераздирающую картину.
— Ну и почему я здесь?
— У руководства на тебя свои планы.
— Как мило… ты так и будешь стоять здесь столбом, Энтони? — сделав акцент на имени парня, произнесла я.
— Мне дали четкие указания проследить, чтобы ты дожила до утра, — его голос был таким мальчишеским, словно бы он только вчера выпустился из школы. Но взгляд серых, знакомых мне, глаз и жестокая интонация отнюдь не вызывала желания потрепать мальчишку по щечкам. — Но я запросто могу всадить в тебя несколько пуль. Умереть не умрешь, но мучиться будешь долго.
— Ой, сколько агрессии. Навела я шороху в вашем змеином логове, да?
Ситуация начала забавлять. Истеричная улыбка не сползала с моего лица, и я, полностью повернувшись к коллеге, расстегнула комбинезон до пояса. Белая, покрытая пятнами голубой и красной крови, майка броско кидалась в глаза, что я поспешила отметить на лице Энтони. Он нахмурено оглядел мой видок, тут же вернув свой взгляд на мое лицо.
— Вместо того чтобы попусту сотрясать воздух своими оскорблениями, лучше бы подумала, что ты скажешь первому.
Равнодушный, но наглый вид коллеги вызывал во мне бурю раздражения. Отупевший от усталости мозг, однако, тут же спроецировал наиболее оптимальный ответ в духе Хэнка Андерсона.
— Можешь идти нахер со своими советами, терминатор сраный.
О, как долго же я терпела и жила в своих ограничениях! Семь лет послушания, верной работы, солдатского воспитания не позволяли показать этому миру истинные акульи зубы, которые мне так любезно передал отец, но встреча с Андерсоном, чья личность так роднится с личностью усопшего родителя одним лишь стилем выражений, положила началу выхода из внутреннего сундука всего того дерьма, что накопилось. Я кинула на ошарашенного Энтони взгляд и отвернулась в поисках ванной комнаты. Если этот парень приставлен ко мне для обеспечения безопасности — охрана для убийцы, какая прелесть — то до утра я запросто могла отоспаться.
— Откуда ты набралась этого дерьма? — в спину мне воскликнул новенький солдат.
«С Хэнком поведешься, и не такого наберешься», подумалось мне.
Закрыв за собой дверь в просторную белую ванную, я с тоской стащила с ног ботинки. Шум пущенной из душа воды заполонил светлые стены. Комната была не меньше, чем гостиная в моем съемном доме. Декорированная золотой краской белая ванная, стоящая на ножках, сделанных под имитацию кошачьих лапок. Белые халаты и полотенца, баночки с гигиеническими веществами, протянувшееся от пола до потолка чистое зеркало. Это и вправду был роскошный номер. Но его богатства меня не интересовали. Я молча стояла и потерянно осматривала свое отражение.
Солдат был больше, чем прав, хоть никто в этих стенах и не просил его советов. Руководство не отдало приказ о моей ликвидации, напротив: оно приказало взять меня живой, без применения насилия и обеспечить безопасность до самого утра. Энтони ясно сказал «Первый». Одно только слово вызвало во мне неподдельный страх и волнение. Если первый решил провести беседу и самостоятельно узнать о подробностях моего «пробуждения», то это означало лишь одно — мне предстояло вынести не один час психологических издевательств от идеального специалиста своего дела.
Протерев руками глаза, я стерла выступающие слезы. Перспектива испытать перед отбытием из мира все самые жуткие моменты, связывающие меня с этим городом, не радовала. Было бы проще получить пулю в лоб, вдоволь насладившись обликом андроида на расстоянии нескольких сотен метров. Я саркастично усмехнулась стоявшей напротив замученной девушке. Насладившись… о чем я вообще говорю? Разве этим можно насладиться?
Горячие пары окутали комнату. Белые стены и зеркало покрылось испариной, и я постепенно начала стаскивать с себя грязный комбинезон. Мышцы спины больно отзывались на манипуляции рук, и, уже сняв правый рукав, я вдруг остановилась. Даже сквозь капельки влаги на зеркале я видела, как в зеленых глазах плескалось отчаяние. Кожа покрывалась мурашками, но вызваны они были отнюдь не жаром. Они были вызванными воспоминаниями. Больше недели назад мне уже приходилось снимать с себя испорченную экипировку. Тогда из правого сустава рекой текла кровь, перед глазами плыли звезды. Каждое движение отдавалось адским пламенем, но прикосновения механических рук успокаивали боль, вызывая иное чувство. Чувство трепета и восторга. Коннор аккуратно стаскивал плотную ткань сантиметр за сантиметром, бережно держал мои руки, старался не причинять боли. Как странно… тогда мне казалось, что я умираю от кровопотери, но сейчас тело помнит только тепло бионической кожи и холод скрытого под ней пластика.
Все было так просто… я ненавидела его, сторонилась каждого движения андроида, старалась не замечать изменений в себе. Мир внутри делился пополам, и одна часть его просила ощущать на себе эти прикосновения каждый день, а другая — затаптывала все чувства своими тяжелыми кирзачами. Я так рьяно пыталась бороться с ним. Отказывала принимать помощь, когда его теплая рука была протянута рядом с машиной, грозилась покалечить при единственном прикосновении к катане, даже отвернулась в тот момент, когда могла почувствовать его ближе, как никогда — в баре «Сентропе», под звуки раздираемой сердце музыки. Он смотрел на меня с сожалением и обидой, конечно, он всячески это скрывал, даже обманывал самого себя. Но самое худшее было то, что раньше мое поведением казалось правильным. Сейчас же я сожалела о каждом предоставленным мне судьбой шансе ощутить плотность фирменного пиджака и услышать биение механического сердца.
Прийти в себя оказалось сложно. Комбинезон снимался под сдавливаемый рев, что пытался вырваться из груди, но показывать свои слезы подразделению, и уж тем более самой себе после всего случившегося было святотатством. Мышцы под горячим душем двигались рефлекторно. Не помню даже, как вышла из ванной. Помню только белый мягкий халат на уставшем теле, как приятно охладило кожу поверхность постельного шелка, как где-то вдалеке щелкнул выключатель, и в комнате погас свет. Сон ждать долго не пришлось. Темнота заволокла мир в ту же минуту, что голова коснулась подушки.
Я слышала, как бьется сердце. Чернота окружений резала глаз, но я не смотрела перед собой в ставшую мне привычной за семь лет тьму. Яркий луч света спадал откуда-то сверху, как в ту ночь, когда в центре этого единственного источника тепла стоял он. В голове полный мрак. Тишина. Пустота. Мои руки вяло спускались вдоль тела, кисти касались шершавой черной поверхности пола. Я не думала ни о чем, лишь сидела посреди этого яркого участка на озябших коленях. Сгустки тьмы вокруг переливались и сжимались, казалось, стоит протянуть руку и можно ощутить ее физически. Но мне не хотелось экспериментировать. Мне вообще ничего не хотелось.
Что будет там, по ту сторону света? Я никогда не задавалась себе вопросом о жизни после смерти, даже несмотря на то, что все мои близкие уже канули в лету. Раньше смерть была так далека, пробитые ноги и руки не могли приблизить меня к переломному часу, но теперь я буквально слышала, как она дышит в затылок, буравит меня своими пустыми костлявыми глазницами. Она готова была меня забрать, а я готова была идти следом. Но что там, впереди? Ад? Чистилище? Пустота? Чем бы оно ни было, оно наверняка было похоже на это место: такое же мрачное, одинокое и тоскливое.