Запись 1. Шерлок Холмс
Личный дневник Д. Ватсона.
В аллее не было людей. Только несколько сущностей, о которых я знал не больше, чем те, кто их вообще не видит.
До встречи еще оставалось время, и я остановился возле покрытого извивающимися черными лентами куста сирени. На противоположной стороне аллеи цвели ромашки.
Я наблюдал, как темные расплывающиеся линии постепенно обволакивали ветки, устремляясь вперед невидящим взором и погружая куст сирени во тьму оттенка скорби. Движения угольно-черных змей казались беспомощными и потерянными: цветы чахли на глазах, не понимая, что с ними происходит, ветки тянулись вниз, к ползающей по неухоженной траве одинокой пчеле, словно моля ее о помощи.
Одна сила в слепом отчаянии уничтожает другую, даже этого не замечая.
Мне надоело бездействовать. Я сорвал желтый цветок ромашки с другой стороны дороги и поднес его к пчеле.
Она среагировала не сразу, будто пробуждаясь от тяжелого сна. Змеи на несколько мгновений замерли и, отпуская дрожащие от испуга ветки, поплыли к пчеле. На сей раз — уверенно. Черный цвет теперь отливал ярко-желтым. Постепенно змеи становились всё меньше и меньше, и на брюшко пчелы они прилетели уже очередными ворсинками, вновь сливаясь с насекомым воедино.
Что они такое? Почему так привязались к этой еле живой пчеле, что пытались найти для нее цветы, даже не ведая, чем те вообще являются? Управляет ли ими пчела? Или же это симбиоз разных существ?
Я неторопливо отнес цветок к другой стороне дороги. И, как только положил сорванную ромашку и убедился, что пчела летает над цветами, выбросил мысли о природе этих существ из головы. Не могу позволить себе задумываться обо всем, что вижу. Иначе меня поглотят сначала мысли о вопросах без ответов, а потом и сам мир, безразличный, необъяснимый и почему-то решивший открыть мне больше, чем показывает большинству других.
Уходя, я услышал тяжелое дыхание куста сирени и тихое, едва разборчивое шипение.
«Убей свое прошлое, или оно убьет тебя».
Не знаю, действительно ли оно разговаривало со мной или мой разум сам нарисовал буквы поверх незнакомого звукового полотна, но… проще сказать, чем сделать. Сложно убить прошлое, когда оно глубоко пустило когти в настоящее и во многом определяет, как ты должен сейчас жить.
Я остановился возле витрины очередного магазина одежды и посмотрел на свое полупрозрачное, блеклое отражение. Длинный черный пиджак на две пуговицы, белая рубашка с расстегнутым воротником, одна сторона рубашки заправлена в темно-серые брюки, другая выпущена наружу. Короткие темные локоны лежат неряшливо.
Сойдет.
Стэм, чье настоящее имя я успел забыть со времен до работы военным психологом, говорил, что хозяйка квартиры Хадс и жилец другой комнаты Холмс... «интересные люди». Да и без его слов понятно, что люди, которых тебе представляют как Хадс и Холмс — из того типа “интересных”, перед которыми чем неформальней и маргинальней выглядишь, тем лучше. Можно особо не беспокоиться. По крайней мере, о внешности.
Я вздохнул и, стараясь не замечать на мгновение перекрывшую мое отражение тень, продолжил идти к дому номер 22б на Хлебном переулке. Не сказать, что близко от метро, но зато недорого и почти в центре Москвы. Если собираюсь открывать собственную практику, это может быть полезно. Но выбор у меня невелик: обратно в военный сектор мне путь заказан, работать в больницах я не горю желанием, не говоря уж о перспективе стать охранником, продавцом-консультантом или мальчиком на телефоне. Точнее, двадцативосьмилетним мальчиком на телефоне. Надо бы поторопиться со всем этим: деньги пока есть, но не факт, что их хватит надолго. И неизвестно, сколько я в таком душевном состоянии протяну без постоянной работы.
Возможно, ведение дневника в гудящую пустоту сети немного поможет мне отойти: облекать происходящие со мной странные события в художественную форму весьма занимательно и к тому же полезно в плане рефлексии.
Я никогда раньше не был в этих краях, и меня удивило обилие старых домов. Из всех построек новой казалась только многоэтажка, которая, если верить карте со смартфона, мне и была нужна. Десятиэтажный дом причудливо возвышался над соседними двухэтажками и чахлой, низенькой, плохо отреставрированной пристройкой — ею оказался дом номер 22. Кому вообще в голову пришло строить дорого выглядящую многоэтажку с модными британскими мотивами соединенной с какой-то старой лачугой, да еще и оставлять на ней тот же номер?
Чтобы разглядеть номер дома на табличке в лучах майского солнца, пришлось прищуриться. Не люблю конец весны и лето. Солнце слишком яркое, его слишком много.