Клэр знала, что он отчаянно хочет ее поцеловать, снова почувствовать ее губами, руками, погрузиться в цитрусовый аромат ее волос, но его ладонь неподвижно замерла на ее округлившемся животе. Он сотни раз прикасался к ней, его требовательные пальцы исследовали каждый уголок ее тела, но теперь они двигались со сдержанным уважением, почти неловко, так как теперь это была чужая территория. Мартин закрыл глаза и глубоко вдохнул, словно пытаясь успокоиться. Под этой кожей скрывался чужой ребенок, созревало крошечное существо, двигало ручками и ножками дитя своей матери и своего отца.
Ладонь Мартина все еще лежала на выпуклом животе Клэр, когда ребенок толкнул ножками. Изумленный Мартин на секунду отдернул руку, словно от горячей печки.
— Ребенок шевелится! — сказал он, улыбаясь.
Но за этой улыбкой, за этими словами скрывалась затаенная грусть; вспышка восторга сменилась глубоким разочарованием. Несмотря на все их старания, Френсис так и не смогла забеременеть, и это обстоятельство ложилось сумрачной тенью на их отношения. Никогда прежде он не чувствовал биение будущей жизни под своей рукой. Клэр знала, что иногда Мартин рисовал в своем воображении день, когда он положит ладонь ей на живот, как он сделал это только что, и почувствует, как там шевелит ручками и ножками малыш. Вот только в этих фантазиях малыш был его.
В 1965 году Луиза, дочь Френсис и Мартина, — к тому времени девочке уже исполнилось пятнадцать лет, и она была опытной наездницей — упала с лошади, на которой каталась в Хэмпстед Хиз. Позвоночник Луизы оказался сломан в трех местах, и сначала доктора говорили, что повреждения крайне серьезные и, вполне возможно, она уже никогда не встанет на ноги. Но Френсис увезла дочь за город и на полгода поместила в реабилитационную клинику, где девочка постепенно заново училась ходить. Для них это было очень тяжелое время, и, несмотря на то, что Мартин каждые выходные приезжал в клинику и ежедневно звонил Френсис, она постоянно жаловалась, что он больше переживает за свой ресторан, чем за нее и за ребенка.
— Это неправда, — терпеливо отвечал Мартин, но понимал, к чему она клонит.
Он без раздумий бросил бы ресторан ради своей семьи — об этом даже речи не было, — но ресторан никогда бы не отпустил его. Когда он работал на большой, светлой, оборудованной по последнему слову техники кухне, которую много лет устраивал так, чтобы она отвечала всем его запросам, то погружался в состояние сродни медитации. Остальной мир отступал на второй план, так же как и мысли о том, что совсем рядом сидит множество голодных людей, с нетерпением ожидающих появления жареного люциана или сырного ассорти, что у него есть дочь, которая перенесла тяжелую травму, красавица жена, которая очень боится за девочку и порой теряет над собой контроль. Вместо этого он помнил лишь, что надо нарезать, очистить, сварить, взбить и помешать. Руки Мартина двигались с невероятной скоростью — как учила его Николь на кухне родительского дома много лет назад, — и он постепенно погружался в транс. Занимаясь готовкой, он порой грезил о Клэр, представляя ее юной, свободной и принадлежащей ему. Иногда эти грезы охватывали его до такой степени, что ему начинало казаться, будто Клэр до сих пор жизнерадостная девушка, которая терпеть не может шляпки, а он самонадеянный и страстно влюбленный в нее юноша.
Поздно вечером, когда ресторан, наконец, закрывался, и официанты расходились по домам, а в прохладном, полутемном зале, похожем на беседку, гасли последние огни и лишь на столиках, уже убранных к завтрашнему ленчу, изредка поблескивали серебряная посуда и прозрачные стаканы для воды, Мартин по булыжной мостовой Добсон Мьюс возвращался в Блумсбери, где его ждал опустевший после отъезда Френсис и Луизы дом. Первое, о чем он думал, переступая порог просторной гостиной и оглядывая ряды книг, белые диванные подушки и покрытые коврами полы, — насколько сильно это место отличается от квартиры над рестораном, где он собирался жить с Клэр. И все же, несмотря на это, он еще до женитьбы на Френсис переехал в одну из многочисленных комнат ее дома. Мартину нравилось быть вместе с ней. Френсис оказалась порядочной, доброй и ответственной женщиной, и рядом с ней Мартин чувствовал себя очень спокойно и уютно. Они играли в четыре руки на фортепиано, читали вслух, ходили в театр и иногда по вечерам даже делали друг другу массаж. Они вместе гордились успехами и красотой Луизы. Вскоре у них появился круг общих друзей и знакомых, разделявших их интересы.
В спальне Мартин садился на край кровати и медленно раздевался, роняя на пол ботинки, брюки, звеня пряжкой ремня. Он понимал, что его тело изменилось за прошедшее время, — он стал ощущать его по-другому. Он словно потерял былую силу и быстроту, с которой прежде двигался по жизни. В темных волосах Мартина то тут, то там мелькала седина, совсем чуть-чуть, что прекрасно соответствовало его образу именитого шеф-повара, но сам он знал, что она говорит о приближении неизбежного. Он видел, как с каждым годом Клэр становится старше, но только теперь он начал осознавать, что тоже стареет, что его тело будет все больше уставать в борьбе с жизненными неурядицами, седина посеребрит всю голову, годы будут бежать один за другим, а любовь его жизни по-прежнему будет далеко.