— Мама, — сказал Мартин. Потом добавил, кивнув: — Отец.
— О, Мартин! — Мать бросилась к нему и прижала к своей груди. — Что ты здесь делаешь? — спросила она.
— Я приехал повидаться с другом, — осторожно ответил он.
— Ммм… С хорошим другом?
— Да. С очень хорошим.
— Вы только посмотрите на него! — продолжала она. — Такой взрослый, такой элегантный.
Мартин обнял мать и ласково погладил ее по спине, словно успокаивал ребенка. И она, словно ребенок, всхлипывала, прижавшись к нему, будто лишь в этот миг осознала, что потеряла за все эти годы молчания. Ее слезы смущали Эша Рейфила, который засунул руки в карманы и стоял с таким видом, будто вся эта сцена не имеет к нему никакого отношения. Нельзя сказать, чтобы Мартин был очень тронут, и все же… Ему не хотелось плакать, но было искренне жаль, что он потерял мать. Хотя, конечно, он потерял ее задолго до того, как уехал в Европу.
А Клэр была хорошей матерью. Мартин знал об этом от Тихони — тот продолжал ему писать. Тихоня, у которого к тому времени уже был свой собственный ребенок, на несколько лет младше меньшего сына Клэр, писал, что она была преданной и неутомимой матерью, с удовольствием шила совершенно невообразимые костюмы к каждому Хеллоуину, с радостью спешила на все школьные постановки, в которых участвовали ее дети, гордо слушала их скрипение на кларнетах и в любой момент была готова разучивать с ними роль в пьесе или корпеть над каким-нибудь проектом, вроде тех, что включают в себя фасоль и ватные шарики. Она отдавала им всю себя и старалась всегда быть рядом. Если бы у Мартина с Клэр были дети, о чем они так часто мечтали, то и им она не смогла бы дать больше.
Люсинда отстранилась, и Мартин заметил виноватое выражение на ее лице. Оно ясно читалось в блуждающем взгляде матери и слегка кривоватой улыбке, приподнявшей дряблые, болезненно-красные от лопнувших сосудов щеки.
— Мартин, как бы я хотела начать все сначала.
— Я тоже, — ответил он.
— Мы слышали, что дела у тебя идут хорошо, — сказала мать. — У нас есть друзья в Лондоне: Билл и Норма Бэббингтон из клуба. Помнишь их?
Мартин кивнул, хотя не имел ни малейшего представления о том, кто это такие.
— Так вот, несколько лет назад они переехали в Лондон и часто пишут нам о том, какой важной персоной ты стал, — продолжала она. — Однажды они прислали нам статью из «Таймс»! Конечно, мы невероятно гордимся тобой и даже хотели позвонить, но твой отец решил, что будет лучше… — Ее голос сорвался, она отвела взгляд.
Теперь Эш смотрел прямо на сына, бесстрастно и равнодушно, как прежде. Он сухо заметил:
— Что будет лучше дать тебе жить так, как ты хочешь. Не вмешиваться. Ты никогда этого не любил.
— Правильно, никогда, — ответил Мартин.
Но он знал, что отнюдь не вежливость заставляла отца молчать столько лет, а неприязнь, почти ненависть, которую тот испытывал по отношению к сыну. Со стороны этого не было заметно, поскольку окружащие видели всего лишь стареющего, угасающего мужчину в дорогом костюме, но Мартин чувствовал, что гнев до сих пор полыхает в душе отца.
— Ты заглянешь домой? — спросила мать. — Алекс ждет нас в машине за углом.
— А что случилось с Генри? — Мартин вспомнил добродушного шофера, возившего его на «бентли».
— Генри умер несколько лет назад, — ответила Люсинда. — Опухоль мозга. Мы все были очень расстроены.
— Мне так жаль слышать об этом, — глухо сказал Мартин.
Если бы он знал, то обязательно приехал бы на похороны и навестил жену Генри, которая работала экономкой в одном из поместий на Вершине. Генри умер, как и дородная швейцарская кухарка, одержимая сыром, а кроме них еще тетя и два дяди.
— Прости, мама, я не могу поехать с вами, — обратился он к Люсинде. — Мне уже пора на встречу с другом. Но вы можете заглянуть ко мне, когда будете в Лондоне. Я знаю, что вы с папой любите путешествовать.
— Спасибо, Мартин, — улыбнулась она — Вообще-то, мы теперь редко куда выбираемся, но, может быть, приедем к тебе.
Он поцеловал ее на прощание, коротко кивнул отцу — и они разошлись в разные стороны: он направился к беседке, а они продолжили прогулку по парку. Мартин знал, что родители никогда не приедут к нему в Лондон, он также осознавал, что, возможно, видит их последний раз в жизни.
Мартин сидел в беседке и пытался привести мысли в порядок. Вскоре к нему присоединилась Клэр. Теперь у нее была короткая стрижка, и волосы мягкими локонами обрамляли лицо, а руки казались длинными и изящными на фоне ванильной блузки. На шее у нее блестела нитка ярких бусин — подарок ее дочери, Элисон, как сказала Клэр.