в бога душу вашу военно-морскую мать, - выругался про себя Степаныч, так как его рот и ноздри были под завязку забиты пахучим навозом. – Кто ж так строит!? Он встал на четвереньки и пятясь выбрался из кучи. Кругом было ни души. Дачники давно сидели по своим домам, уткнувшись в телевизор, так что его падение, которому могла бы позавидовать сама Римская империя, осталось никем незамеченным. - Нехристи! – пробормотал Степаныч и пнул липким сапогом виновницу его нелепого крушения. – Это ж надо, такое удумать!.. Посерёд дороги колёса городить!.. Совсем стыд потеряли... Утоплю... Кое-как отряхнувшись и ещё раз пнув покрышку, Степаныч угрюмо поплёлся обратно, поминутно сплёвывая горький вкус странствий... Путь его был долгим и извилистым, ибо помимо страшной усталости давила ему теперь на плечи тяжёлая дума. Овеваемый всеми ночными ветрами, старик брёл по опустевшим улицам и суровое чело его, с засохшими следами навоза, было склонено к самой земле. То было время страданий. Ближе к полуночи, рок вновь вынес печального путника к дверям сторожки. В надежде получить крупицу утешения и добрую порцию водки, Степаныч толкнул было дверь, но та не поддалась. Всё ещё не веря, старик навалился на неё плечом, но, небывалое дело, засов с другой стороны был опрокинут... Вне себя от гнева, Степаныч принял колошматить дверь кулаками, однако сторож, то ли уже мертвецки спал, то ли, уловив исходящий от ночного гостя недвусмысленный аромат, двери ему так и не открыл. От такой гадкой низости, старик даже не смог как следует выругаться, а только прошипел нечто неразборчивое и, метясь в дверь, смачно плюнул себе же на грудь... То был финал достойный пера Эсхила. Потерянный и жалкий, Степаныч понуро добрёл до стоявшей неподалёку колонки, наугад умылся и присел на бог весть когда сваленные рядом брёвна, ставшие мягкими от гнили и покрывшего их сизого мха. Он хотел только немного передохнуть, но, сам того не ведая, задремал, повалился на бок и, укрывшись чёрной августовской ночью точно бархатным покрывалом, бесповоротно уснул. Ему снились свинцовые воды Баренцева моря, колючий ветер, тяжёлая дрожь палубы под ногами и гул машин. Он кричал что-то радостное наперекор рвущемуся в лёгкие ветру, и жизнь колебалась в такт с упругими ударами волн о стальные борта. Сон был таким реальным, что, в конце концов, Степаныч начал мерзнуть. Тщетно пытался укутать он лицо в ворот несуществующего бушлата, - холод всё равно пробирал его до костей, так что под конец, его правая рука и нога потеряли всякую чувствительность. - Полундра, – прохрипел Степаныч, силясь пошевелиться и проснулся. Розовая, полупрозрачная шаль зари только начала опускаться на притихшие дачи и крупные капли росы, застывшие на его голых плечах, отливали рубинами. - Вот ведь неладная... – чертыхнулся старик, вставая и разминая затёкшие члены. – Что за жизнь... эх... Сбросив остатки сна, Степаныч пригладил волосы, поправил ремень, проверил свой «кортик» и решительно направился к сторожке, дабы расквитаться за нанесённую ему полуночную обиду. - Я вам покажу, черти полосатые, как раненному товарищу не отворять, - бормотал он, подбирая с дороги увесистый булыжник. – Это ж надо, двери на ночь запирать?! Не по-нашему это! Не по-людски... Но ничего, сейчас я тебе кингстоны то повышибаю... Сжимая камень в руке, Степаныч крадучись обошёл дом, раздумывая над тем, как лучше покарать предателя. Бить окна он посчитал мальчишеством, тогда как курочить древний, наполовину вросший в землю мотоцикл с коляской – варварством. Поразмышляв немного, старик избрал своей мишенью ржавую спутниковую тарелку, красовавшуюся под самой крышей корявой избы. - Сейчас я тебе, прохвост, спутник-то твой вражеский аннулирую, - недобро усмехнулся он, жмуря один глаз и прицеливаясь. – Сейчас ты у меня, гнида, за всё ответишь... Н-н-на!.. Но аннулировать вражеский спутник оказалось делом непростым. Несколько раз взвивались в воздух, брошенные мощной рукой Степаныча булыжники, однако, описав большую дугу и не причинив супостату никакого вреда, они мирно падал в бурьян. Дикий охотничий азарт охватили старика. Все обиды была забыты, теперь, сбить ненавистную антенну, было делом его флотской чести. - Моряк в грязь лицом не ударит, даже если где найдёт, - зло шептал Степаныч, тщетно сдувая со лба слипшиеся от навоза пряди. – Я тебя, гадина, всё одно достану... А то ишь, тварюга, выпучилась... Окинув взглядом поле боя, старик приметил нестройную поленницу дров, робко жавшуюся к ветхому сараю. - Ага, - недобро усмехнулся он. – Плацдарм... Вооружившись половинкой кирпича, Степаныч с тысячью предосторожностей взобрался на поленницу, широко расставив ноги, тщательно прицелился, отвёл назад богатырское плечо, и, внезапно,... позабыл про всё на свете. С пьедестала, на который его волей случая вознесла судьба, увидел он картину, которая поразила его до самой печени. За высоким соседним забором, скрытая от любопытных глаз, белела изящная, почти невесомая ажурная беседка с резной куполообразной крышей, до половины увитая начинающими уже розоветь листьями дикого винограда. Кирпич выпал из рук мстителя и увлажнились глаза его, и издал Степаныч не то вздох, не то всхлип, не то стон, полный горячей истомы и нестерпимой же нежности. Трепетное сердце мечтателя и алкоголика ёкнуло в его крепкой груди и воспылало пламенем. Едва дыша, словно боясь вспугнуть явившееся ему чудо, спустился старик на грешную землю и торопливо зашагал домой, бережно прижимая руки к груди, будто нёс он своего первенца. Двое суток был Степаныч тих и задумчив. Беседка стояла перед его взором точно прекрасная дева, и не было на свете ничего сладостней и желаннее, чем обладание ею. Самогон был мутен в те грозовые часы, горек луговой мёд и тленом пахли сочные яблоки. Старик таял точно апрельский снег, и даже ночь не давала ему роздыху, поскольку даже во сне он видел всё ту же восхитительную, тонкую, белую красавицу-беседку увитую алчными, кроваво-красными руками виноградных лоз. На третий день мучений, иссохший и растерзанный Степаныч понял, что если не устроит у себе точно такую же красоту, то умрёт. - Умру, - так он и сказал себе. – Натурально умру... Выпью, напоследок, всё, и умру... Прямо под ульем... Степаныч представил, как осиротеют его пчёлы, как они будут ползать по его остывшему телу, тщетно пытаясь найти крупицу тепла, под стылым небом и содрогнулся. Нет, умирать ему было никак нельзя. Его деятельная натура жаждала жизни, и раз цель была определена, то оставалось лишь найти средство, что её достичь. - Построю, - решил старик, и впервые за последние дни его лицо озарила улыбка. – Построю! – громче повторил он и с аппетитом надкусил недозрелое яблоко. – Ещё лучше построю! – уже крикнул он и юркнул в дом, где осанисто хватил полный стакан самогону. - Душист, чёрт, - крякнул он, закусывая его столовой ложкой мёда. – До чего же душист, гад... А всё от чего?.. А всё от понимания... Потому как с душой продукт предъявлен, оттого и приятен и нутру и глазу и прочим субстанциям... Через час, парадно одетый Степаныч (т.е. накинувший на свою бессменную серо-синюю тельняшку линялый пиджак, и сменивший чудовищные сапоги, на не менее чудовищные ботинки) спешил на автобусную остановку. На его спине болтался много раз латанный-перелатанный рюкзак, в котором многозначительно булькала трёхлитровая банка лучшего самогона. С её помощью, как в былые времена, рассчитывал он добыть на старой лесопилке близ местного лесничества пару-тройку дюжин крепких досок, для будущего строительства. Дождавшись автобуса и сев у окна, Степаныч прижал к животу рюкзак и блаженно зажмурился. Всю дорогу он представляя себе, как вскорости обустроится в своей собственной беседке и будет, вопреки любому природному катаклизму, оглядывать строгим хозяйским оком свои владения не уходя с улицы. - И до чего же удобно мне будет, - мурлыкал себе под нос старик, предаваясь сладким грёзам. - И до чего же хорошо... Просто жуть... Обратно вернулся Степаныч нескоро. Ни с кем не здороваясь, прошагал старик к своей калитке, запер её на огромный железный засов, прикрученный к гнилому дереву двумя донельзя ржавыми шурупами и тут только дал волю своему гневу. Сняв с плеч рюкзак, где, судя по звуку, оставалось не более половины содержимого, он сорвал с плеч пиджак, швырнул его на землю и принялся яростно его топтать, изрыгаю бессвязные проклятья, больше похожие на волчий вой. Но горе было слишком велико, чтобы передать его словами или излечить бешенством, а потому, спустя пару минут, старик остановился, подобрал пиджак с земли, закинул одну лямку рюкзака на плечо и как побитый пёс зашмыгал к дому. Там, выставил на стол остатки зелья, он пододвинул к себе плошку с мёдом, вместе с погибшими в нём мухами, перекатил дтуда-сюда зелёное яблоко и горестно вздохнул: - Ишь, чего удумали, дармоеды?! Деньги за материал требуют!.. Что ж это за люди то такие, а?!. Лес кругом от дерева ломится, а они - плати!.. Ладно бы ещё по человечески попросили, самогону или меду взамен, так ведь деньги ведь просят, ДЕНЬГИ!.. А где ж я их возьму то, денег этих ваших, где?! Э-хе-хех... Выпил Степаныч и стал вспоминать те счастливые времена, когда в обмен на самогон, мог он себе позволить не то что беседку, а целый дом отгрохать, а в придачу к нему и баню с забором. Конечно, материал был весь плохонький, и дом, местами, уже подгнил, а баня слегка накренилась, да что с того! Главное, вре