Триста двадцатый кабинет, в котором привычно принимал Станиславский, оказался открыт. В нём уже сидела пара парней из параллельной группы, — мой бывший одногрупник Саша и ещё один международник, — что, завидев меня, вдруг прекратили беседу и как-то поникли.
— Ты тоже к нему? — спросил Саша, когда я села за несколько парт позади от него.
— Да, пересдавать буду.
Мой ответ явно удивил Сашу, ведь его грубое и по привычке безэмоциональное лицо вдруг застыло в гримасе истинного непонимания — густые черные брови сошлись на переносице, а впалые глаза сощурились. Мозг этого не шибко далёкого парня явно выдавал ошибку, не сумев считать сказанные мною слова, а потому он с искренним интересом воскликнул:
— Гонишь?! Ты ж у нас этот… — Саша хохотнул, — гений. Он таких любит.
Хотелось бы мне в красках описать всю ту «любовь», с которой Станиславский отчитывал меня в день экзамена, да только что это изменит?!
— Видимо, на него моей гениальности не хватило, — философски заключила я, обрывая этот бессмысленный диалог.
Станиславский пришёл вовремя, как по часам, в девять тридцать он уже стоял у кафедры и с упоением рассматривал лица своих будущих жертв. На лице его играла улыбка, а голубые глаза ну просто таки сияли через стёкла очков. На этот раз на нём не было костюма-двойки, да и вид у Театрала был куда более приземлённый что ли. Впервые я могла сказать, что он походил на живого человека. Хотя это впечатление развеялось в тот самый миг, когда он заговорил.
— Ну что, здравствуйте, надежды нашей науки, — нараспев произнёс Станиславский, бросая на преподавательский стол сопку билетов и свой низменный ежедневник в кожаном переплёте. — Готовы сдавать? По лицам вижу, что да. Тяните билеты.
Первой пришлось идти мне, ведь сидящие на передних партах парни ещё не успели разложить свои шпоры по карманам, а потому, как истинные джентльмены, пропустили даму вперёд. Билет мне попался лёгкий — всё, что там спрашивалось, мой дорогой староста методично записал в свой конспект, а потому я могла быть уверена, что справлюсь, по крайней мере, с этими тремя заданиями. Ну, а что будет дальше — зависит от Станиславского.
Сев на своё место с двумя пустыми листами, я стала наспех строчить всё, что помню об основных критериях состояния вменяемости субъекта преступления, чётко следуя тем данным, что на своих парах давал Станиславский. Ничего лишнего от себя я не добавляла, опасаясь встретиться с теми же претензиями, что и прошлый раз. Текст сложился быстро — мне хватило тридцать из сорока предложенных минут, чтобы дописать ответ на последний вопрос и ещё раз перечитать всё, что мне удалось вспомнить. По окончанию данного нам времени я готова была идти и отвечать, давая парням на передних партах хотя бы десять лишних минут для того, чтобы вытащить свои шпоры и по-человечески списать. Но сделать этого он мне так и не позволили.
— Конюхов, — позвал Сашу Станиславский. — Идите отвечать.
Саша застыл на месте, сжимая в руке полупустой лист. Он на миг глянул в мою сторону и дрожащим голосом произнёс:
— Может, пусть Томина пойдёт? Она уже готова.
Станиславский отрицательно замотал головой, скрестив свои руки на груди.
— Не испытывайте моё терпение, Конюхов. Давайте, — подгонял он его. — А потом вы, Антонов.
У Саши за все сорок минут было исписано от силы пол листа, да и то там едва ли хватило бы информации на один вопрос. Наблюдать за этим зрелищем было по истине противно — Станиславский словно наслаждался чужой глупостью, он пристально глядел на моего бывшего одногруппника, слушая его несмелый ответ, и при каждом неверном суждении губы его содрогались в лёгкой ухмылке. Когда Саша закончил свой короткий рассказ, мы все застыли в ожидании. Даже Антонов, что до этого скатывал что-то со своего телефона, теперь уставился на Станиславского в ожидании его дальнейших действий.
— Хорошо, Конюхов, — сказал вдруг Станиславский совершенно спокойным, размеренным тоном. — Вы достаточно ёмко ответили на первый вопрос. И даже смогли зацепить второй. Ну, а что вы можете рассказать о формах приготовительных деяний? Сколько их у нас?