От такой спокойной и даже смиренной реакции не по себе стало всем. Саша так и вовсе в ступор впал на какое-то время, а потому Станиславскому пришлось ещё раз повторить свой вопрос, прежде чем он оклемался и смог выдавить из себя:
— Ну, э-э… вроде, пять.
«Шесть», — едва не сорвалось с моих уст, но я промолчала.
— Чуть больше, — непривычно мягко заметил Станиславский.
От его тона Саша, похоже, немного воспрял духом. Выпрямив спину и спрятав торчащую из кармана шпору, он продолжил отвечать.
— Шесть, да, — сказал Саша, — Изготовление, приспособление, сговор и приискаж…
«Приискание», — пронеслось у меня в голове. Все эти бесконечные классификации и формы я помнила получше государственного гимна.
— Приискание, — закончил Станиславский. — Охарактеризуйте мне процесс изготовления орудий.
— Ну, там, когда какой-то обрез делают или… — Саша почесал затылок, — ну то, чего не было ещё. Типа того.
— Типа того, да, — вздохнул Станиславский, поправляя съехавшие очки. Он ещё раз взглянул на Сашу, после чего раскрыл свой ежедневник и что-то наспех чиркнул там. — Ладно, Конюхов, ставлю вам три. Но с натяжкой. К госэкзамену подучите теорию.
«Какого чёрта?!» — первая мысль, что промелькнула у меня в голове, когда за довольным Сашей закрылась дверь.
Доброта Станиславского казалась мне какой-то уж больно ненатуральной. Нет, ну не мог же человек за три недели из брюзжащего моралиста и назойливой скотины превратиться в заветную мечту студентов. Первое, что я подумала — дело в деньгах. Но Саша не был богат, да и привычки давать взятки за ним не наблюдалось. Может, поэтому он ходил на все мыслимые и немыслимые круги пересдач.
«Но если не деньги, тогда что?» — думалось мне, пока ещё более недалёкий дружок Саши, тот самый Антонов отвечал на свои вопросы. В отличие от своего одногруппника, списать он успел прилично, вот только всё это совершенно не совпадало с тем материалом, что давал Станиславский. Этот парень невольно повторил мою судьбу, а потому я ждала закономерной реакции. К моему большому удивлению, ни криков, ни даже малейших упрёков не последовало. Станиславский продолжил применять свою мягкую тактику, вытягивая каждое новое предложение наводящими вопросами, словно следак на допросе, и в конечном итоге, когда парень кое-как справился со вторым заданием в билете, он прекратил эту пытку.
Своей тройке удивился не только Антонов, а, похоже, и сам Театрал, потому как по виду, с которым он вписывал заветный бал в зачётку, было понятно — это больше благотворительность, чем здравая оценка знаний.
Как только дверь триста двадцатого кабинета с грохотом закрылась, всё внимание Станиславского сосредоточилось на мне. Опыт моих предшественников немного приободрил меня, а потому я схватила все свои записи и без лишних приглашений села у преподавательского стола.
— Начинайте, — дал команду Станиславский, и я заговорила.
Чувство было такое, как на первом курсе — голос немного подрагивал, но знания чёткими формулировками и по-юридически точными определениями лились с моих уст, складываясь в неплохую такую выжимку из всей той кипы информации, что имелась в конспекте моего старосты. За время своего ответа я едва ли несколько раз взглянула на текст на листе — да и зачем, я его наизусть успела выучить, пока Саша и его дружок отдувались. Рассказав во всех деталях о состоянии вменяемости субъекта преступного деяния, я продолжила проходиться по материалу лекций, цепляя несколько побочных тем и, в целом, скрашивая свою речь большим набором из терминов, которые должны были пресечь на корню все дополнительные вопросы.
Закончив свой длинный монолог некоторыми примерами из конспекта, я отложила лист в сторону и с выжиданием посмотрела на Станиславского. В его очках отражался мой силуэт, но за ним не было ничего — никакой эмоции, даже былого презрения не осталось в его глазах. Лишь полное безразличие.
— Ну что скажете? — спросила я, не в силах терпеть воцарившееся молчание.
После увиденного я, конечно, не надеялась, что он меня по головке погладит, но и особой критики не ждала — в конце концов, все прошлые замечания я учла и исправила. А это значило, что настал час новых, усовершенствованных и более изощрённых придирок.