— Плохо, Томина, — ответил Станиславский, руша все мои надежды на хороший исход этой пересдачи. — Скудно как-то. Я ждал от вас глубины, а вы лишь осторожно прошлись по поверхности.
Пока он раз за разом просматривал мои листы с ответами, внутри меня вскипала ярость и в отличие от прошлого раза сдерживаться больше не хотелось.
— Да вы издеваетесь?! — воскликнула я, падая на спинку стула.
— Вас что-то не устраивает?
Почему-то вспомнилась старая попсовая песня, что играла по радио по дороге в университет: «Первая причина — это ты, а вторая (и тут уж не по тексту) — два идиота, что только что получили три просто за то, что пришли и рот открыли».
— Вы этим двоим тройки поставили за три предложения, — я махнула в сторону двери, — А мне говорите, что скудно.
Пусть это и было резко, но как тут сдержаться, когда на твоих глазах собственный статус опускается ниже людей, что в своей жизни один закон целиком прочесть не смогли. К моему удивлению, Театрала даже не разозлило моё возмущение. Он вновь поправил свои очки, что норовили съехать с переносицы, и заговорил:
— Эти двое за весь семестр ни одного юридически грамотного суждения не могли сделать. А тут сразу три. Конечно, для меня это праздник.
— Так, а чем я лучше? — с отчаянием спросила я.
— Ничем, — искренне признался Театрал. — Пока. Я говорил вашему курсу, что на пятёрку нужно сдать мне материал по дополнительной литературе.
«Ну, нет, — подумала я, — второй такой заход я не выдержу».
Собрав все свои остатки гордости в кулак, я выдохнула и сказала ту фразу, за которую бы на втором курсе сама себе влепила пощёчину:
— Да мне хватит и тройки.
Но Станиславского моё откровение не тронуло от слова «совсем».
— Мне не хватит, Томина, — сказал он без доли сарказма. — Берите лист и записывайте книги, которые должны прочитать до следующей пересдачи.
Это напоминало какой-то день сурка. Что бы я не делала, у меня не получалось избавиться от этого человека. Он навис надо мной, словно грозовая туча, которую не отогнать ни одному шаману с бубном. И я ведь понимала — мои знания тут уже не при чём. Все дело было в тех самых немыслимых и крайне гибких принципах, что позволяли Станиславскому отправлять с тройкой полных балбесов и отрываться по полной на мне.
Домой я шла с листом из семи книг — монографий и учебников по уголовному праву, — общий размер которых чуть больше полутора тысяч страниц. Прочитать это всё до следующей недели, да ещё и попытаться что-то запомнить казалось невыполнимой задачей. С моим-то графиком.
«Ну, будь что будет», — заключила я, заходя в пустой троллейбус. Остаток пути домой я старалась не думать ни о Театрале, ни о своём сегодняшнем фиаско.
Уже на подъезде к моему району мне на мобильный пришло сообщение — короткое, но ёмкое. Писала Вика и текст этот, если убрать все лишние восклицательные знаки и эмоджи, выглядел весьма многообещающе:
«Я зарегистрировалась на проверочное выступление на пятое число. Теперь по-настоящему. Отец не в курсе, ну и пофиг. Зато у меня есть разрывной материал. Ты оценишь».
Я улыбнулась, глядя на присланный Викой в доказательство скрин с заполненной регистрационной формой, и заблокировала мобильный. Хоть у кого-то этот день прошёл не напрасно.
Попытка № 2. Очередное одинокое Рождество
Мои отчаянные попытки сдать экзамен у Станиславского продолжались ещё дней пять, пока не дошли до точки кипения. Всякий раз, когда я приходила к нему, - уже одна, ведь остальная свора двоечников получила свои заветные тройки и смело забыла об этом кромешном ужасе, - всё начиналось по новой: я тянула билет, готовилась минут двадцать, выдавала всё, что знала, и получала ежедневную порцию уничижительных комментариев. Никакой логики в претензиях Театрала я уже не находила, но и слушать их от того не становилось легче. Чаще всего я просто стиснув зубы молчала, но несколько раз, когда точно была уверена, что на факультете никого нет, всё же решалась со рвением доказать собственную правоту. Тактика была напрасной, ведь ничего, кроме презрительного взгляда и сухого «Готовьтесь лучше, Томина» не следовало.
В один из дней наших регулярных посиделок в триста двадцатом кабинете мы даже сумели сорваться на крик, споря о какой-то древней, ещё советской теории определения мотива преступного деяния. На наш крик пришла уборщица, что как раз проходилась по аудиториям в конце рабочего дня, но не успела она сказать и слова, как встретилась с громким возгласом Станиславского: