- А, Варвара, - сказал декан, взглянув на меня со своего рабочего места. - Ну, проходи, чего застыла.
Те несколько метров, что отделяли меня от большого дубового стола, показались мне, пожалуй, труднейшим испытанием за последние несколько недель. Ни один Станиславский со своими заскоками не смог бы сравниться в умении доводить людей до состояния, близкого к истерике, с Игорем Витальевичем Савельевым, который одним лишь только взглядом, полным искреннего разочарования, мог заставить вас чувствовать себя немного ниже грязи под ногами. И вмиг весь кабинет, с его белёсыми стенами, становился похож на газовую камеру, в которую вот-вот должны подать огонь.
- Я уж думал, ты не придёшь, - сказал декан, как только я уселась на стуле напротив него.
- Меня с работы не отпустили.
Декан нахмурился.
- Я уже начинаю жалеть, что позволил тебе туда пойти.
От его слов меня передёрнуло - всякий раз, когда у нас что-то случалось, в ход шли аргументы про работу. К моему большому счастью привычных речей о важности науки не последовало. Декан лишь вздохнул, потерев глаза, и устало спросил:
- Ну, рассказывай, что там у вас со Станиславским. Почему наши уборщицы приходят ко мне и говорят, что вы остаётесь здесь чуть ли не до ночи и орёте друг на друга?
Ответить на этот вопрос цензурно и без перехода на личности было крайне трудно, а потому пришлось выбрать наиболее нейтральную формулировку.
- Ничего у нас с ним нет, - заключила я, обрывая поток брани в своих мыслях. - Обычные пересдачи.
В этот миг декан словно застыл - у него вдруг округлились глаза, а лицо выражало искреннее и неподдельное удивление.
- Что, прости? - спросил он непонимающе.
- Ну, пересдачи, - повторила неохотно я. - Мне тебе пояснять, что это, дядя?
Пояснять не пришлось, ведь Игорь Витальевич Савельев был не так уж и глуп и всё прекрасно понял. На первый взгляд дядя мог показаться строгим, и даже самую каплю узколобым - в конце концов, он всё ещё был нашим деканом и предпочитал держать марку хотя бы при студентах. Но попытки дяди всякий раз нагнать праведный ужас заканчивались так же быстро, как и начинались, в потому всё, на что он сподобился, это очередной наигранный вздох и тихий вопрос:
- Пересдачи, значит?
- Ага.
Моя безрассудность и полное игнорирование сложившейся ситуации, наверняка, выводили его из себя. Но дядя не был из тех, кто решал всё громкими криками и длинными нравоучительными речами (он оставил эти два бесценных дара для своей сестры), поэтому совсем быстро его гнев сменился на милость.
- Господи, Варя… - сокрушительно простонал он, роняя голову на сомкнутые руки. - Ну, и почему ты не могла мне всё рассказать и не устраивать этот цирк?
«Каждый раз одно и то же», - думала я, вспоминая все те сотни предложений помощи, что лились на меня от дяди при малейших признаках проблем учебного характера.
- Мои пересдачи - мои проблемы, - отрезала я.
- Скажи это нашей уборщице тёте Марте, что уже неделю в себя приходит после вашей «пересдачи».
Он отчитывал меня, как ребёнка, и это уж больно напоминало мне одну из наших перепалок со Станиславским. От этого становилось особенно тошно.
- Я вот понять не могу, в чём ко мне претензия? - спросила я тихим, въедливым тоном. - Ты хотел, чтобы я не бросала учёбу - я не бросаю. Сижу, зубрю эти чёртовы монографии по уголовному праву по пятому кругу. Всё ради вас! - на этих словах я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.
В голове вновь набатом звучал сухой дикторский голос, эхом повторяя давние упрёки. Слышать его здесь, сидя перед дядей, казалось до ужаса прозаично и самую малость мерзко. Я потёрла глаза, сильнее зажмурив их, и на выдохе продолжила уже куда спокойнее:
- А то, что один из твоих преподавателей меня терпеть не может - так я с этим ничего не поделаю. Такой уж он человек.
Дядя смотрел на меня с немым упрёком. Останься в нём хоть капля той холодной рассудительности, с которой дикторский голос вот уже год чеканил в моих мыслях свои низменные упрёки, дядя бы наверняка прибил меня на месте. Но он лишь сжал свои сухие, обветренные губы в тонкую линию и, поправив свою густую каштановую шевелюру, спросил: