- Томина? - нарушил повисшую тишину Театрал. - Вы что здесь делаете?
В горле пересохло, а телом прошёлся лёгкий статичный разряд. Захотелось бежать - бежать так далеко, чтобы ничто - ни Станиславский, ни мои собственные навязчивые мысли не смогли догнать меня.
- К декану заходила, - сказала я севшим голосом. - А вы…
- Мне тоже к нему.
Мы глядели друг на друга, словно провинившиеся дети, которых по очереди вызвали к директору, чтобы отчитать за совершённую глупость. В глазах Станиславского - немой вопрос, в моих - однозначный ответ: «Нет, я не стала ему рассказывать». И пусть ни Театрал, ни кто либо ещё в этих стенах понятия не имел, кем мне приходиться человек за соседней дверью, я всё ещё чувствовала свою вину за сложившуюся ситуацию, а потому не могла подставить даже такого, как Станиславский.
- Можете заходить, Александр Олегович, - подала голос Рита Михайловна, уводя от меня пристальный взгляд голубых глаз. - Он как раз освободился.
«Какое облегчение», - подумалось мне
- Ну, я пойду тогда, - бросила я невпопад, пошагав к выходу. - До свидания.
Попытка бегства почти удалась, но строгий голос - немного надломленный, но по-прежнему пугающий, - остановил меня у порога.
- Томина! - воскликнул Станиславский и мне пришлось против воли обернуться. - Подождите меня в коридоре, хочу вам кое-что передать.
На этих словах дверь за ним захлопнулась, пресекая все рвущиеся наружу возражения.
Ждать пришлось немало - с полчаса я промаялась у самой двери деканата, занимая себя перепиской с Викой, что не могла никак нарадоваться своему первому в жизни выступлению на публику. Очередная затянувшаяся смена не позволила мне увидеть это действие своими глазами, но от чего-то я была уверена, что всё прошло неплохо. Когда поток восхищённых сообщений прекратился, я продолжила прохаживаться вдоль старых стендов, содержимое которых не обновлялось года два, рассматривая объявления о давно прошедших студенческих конкурсах и учёбе по обмену. С каждой минутой, проведённой в этом пустынном коридоре, в моей голове рождалась целая прорва новых, куда более нелитературных прозвищ для Театрала, и в какой-то момент я стала занимать себя тем, что складывала их в забавные двухстрофные стишки. Так прошёл едва ли не час, а может и больше, пока дверь деканата не распахнулась, выпуская привычно хмурого Станиславского, что теперь сжимал в своих руках какую-то папку.
Учтивости я не ждала, а потому была удивлена, когда вместо сухого «Пошли» услышала неловкое извинение:
- Простите, мне пришлось задержаться.
И вмиг все нелитературные прозвища как-то забылись.
- Ничего, - выдохнула я.
Мы молча двинулись в сторону кафедры, минуя уже знакомый триста двадцатый кабинет. Наши шаги гулким эхом отбивались от стен и утопали в тишине пустого здания. На дворе было начало января, и большинство студентов разъехались по домам отмечать зимние праздники, пока самые незадачливые из них, вроде меня, изредка посещали эти пустынные кабинеты в попытке безболезненно закрыть все свои «хвосты». Я не знала, чем порадует меня Станиславский в этот раз, но из опыта могла сказать, что это едва ли будет запоздалый новогодний подарок или внезапный «зачёт». А уж тот хмурый вид, с которым он покинул деканат, едва ли сулил что-то хорошее, а потому я готовилась к худшему из исходов.
На кафедре было так же пусто и одиноко, как и во всём здании, - и только старый масляный обогреватель, который кто-то забыл выключить, издавал тихие утробные звуки, похожие на рокот старого мотора.
Станиславский бросил свою папку на один из столов и вновь одарил меня своим внимательным взглядом.
- Варвара, могу я спросить у вас кое-что? - заговорил он.
- Да.
- По какому поводу вы были у декана?
- Говорили о практике, - соврала я. - А вы…
- Диссертация, - он махнул в сторону папки.
Мы оба приняли эту ложь как данность сложившейся абсурдной ситуации, не став задавать лишних вопросов.