- Понятно, - выдохнула я с долей облегчения. - Что вы хотели мне передать?
Мой вопрос заставил Станиславского сорваться с места, словно он был бегуном, что только и ждал команды «вперёд». Он подошёл к одному из стеллажей, что примостился в самом дальнем углу кафедры, и стал перебирать стройные ряды книг, тихо приговаривая: «Сейчас, сейчас, я только найду её…». Нужный том нашёлся среди старых печатных изданий уголовного кодекса. Выудив немного потрёпанную книгу, Станиславский вручил её мне, сказав:
- Вот, держите. Ознакомитесь с этим до нашей следующей встречи.
Покрутив в руке увесистую книгу, что оказалась сборником научных статей, я с недоверием покосилась на Станиславского.
- Но здесь страниц семьсот. Я до завтра никак не успею.
- Читайте то, что выделено, - Станиславский указал на десяток стикеров, что проглядывали из страниц. - Я в вас верю.
Попробовав на вес книгу, я устало пожала плечами и уж понадеялась, наконец, покинуть этот факультет, как вдруг меня остановил очередной окрик Станиславского:
- И да, - сказал он, листая какую-то книгу с той же полки, где взял этот сборник, - встретимся ближе к вечеру, чтобы больше никого не тревожить.
Я молча кивнула и вышла с кафедры.
***
Домой я вернулась под вечер, когда на город опустились сумерки и все жилые кварталы стали похожи на сверкающие неоном мозаики из окон-фонарей, что разрезали тьму города. В такую пору они казались куда более привлекательными, чем при свете дня: скрывались разбитые тротуары и ржавые заборы, замыливались потресканые стены панельных девятиэтажек, исписанные километрами граффити. Было видно лишь окна - светящиеся сумраке ночи порталы, открывающие вид на чужую жизнь. В большинстве ещё виднелись огни новогодних ёлок, которые доживают последние дни зимних праздников, прежде чем закончить свой жизненный цикл в ближайшем мусоропроводе. Свою крохотную искусственную ёлку я даже не наряжала.
Шагая по району, я видела, как у этих сверкающих деревьев бегают дети, как одинокие старики созерцают мир из своих крохотных квартир-коробок, как молодые пары что-то рьяно обсуждают у окна, сотрясая воздух. Вдали грохотал очередной поезд, рассекая окраины нашего города, а где-то в соседнем квартале раздался церковный звон. Наступило очередное одинокое Рождество.
В моей квартире по привычке было пустынно. Вика давненько не заглядывала,- ещё с прошлого года, если задуматься, - а других гостей тут и не бывало. Бросив сумку у входа, я пошла на кухню, чтобы сделать себе немного кофе. В этот вечер мне предстояло изучить ещё один трактат от Станиславского, а потому я выбрала самый крепкий сорт, что у меня был, чтобы уж точно не заснуть от этого захватывающего чтива. В мыслях вновь, как и на протяжении всей длинной дороги домой, слышались отголоски разговора с дядей.
«Ты прям как твоя мать…» - кольнуло где-то в груди, когда я проходила мимо своей кладовки.
До комнаты я так и не дошла, остановившись посреди коридора с кофе в руках и уставившись глупо на дверь, что скрывала воспоминания прошлого. Рука потянулась к ручке, и я не успела одёрнуть её, когда предо мной уже открылись наваленные одна на одну коробки с надписью «Дом». Щелчок - и под потолком засиял одинокий плафон, тихо дребезжа своей дешёвой лампой. Пересекая порог, я едва не споткнулась об одну из коробок. Кофе немного пролилось и больно обожгло руку, а потому я осмотрительно отложила его на пыльную полку у стены. Там же нашёлся канцелярский нож, которым я вскрыла верхнюю коробку. В ней хранились старые фото вперемешку с какими-то грамотами и кубками - бесполезными трофеями чужой гордыни.
Перебрав весь наваленный мусор, что так и не выбросился с нашей последней съемной квартиры, я нашла потрёпанный кожаный альбом, больше похожий на бухгалтерский гроссбух. С его страниц на меня смотрела моя тень - высокая женщина в строгом деловом костюме. Её большие серые глаза - мои глаза, её тонкие губы - мои губы, её короткие чёрные, как копоть заводских труб, волосы - мои. Листая страницы старого альбома, я видела фото из своего детства, что уносили меня в мир, который я пыталась забыть.
20 января 1999 года
Подпись: Варин четвёртый день рождения.
Я стояла рядом с мамой у городского театра. В руках у меня была охапка надувных шаров. В тот день меня впервые повели на настоящее представление - показывали «Щелкунчика» в оригинальной аранжировке. Снимал ещё папа на свою любимую «мыльницу», которую мать так хотела продать после его ухода, но, в конце концов, просто разбила об стену, пока никто не видел, и выбросила вместе с остальными его вещами. На фото я улыбалась, как и любой ребёнок, которого дома дожидались подарки и целая гора заграничных сладостей. Мать была привычно спокойна, но в глазах её виднелась печаль. Папа тогда уже не жил с нами, но ещё не забыл дорогу домой.