— Ты сдавать? — спросила одна из девушек, та, что повыше, пряча в карман телефон.
— Ага.
— Ты вроде не из нашего потока…
— Да нет, — оборвала её другая девушка, немного пониже, своим тонким голосом. — Она из криминалистов, та, о которой он каждую пару спрашивал.
— А, точно. Так ты та самая Томина?
На миг мне показалось, что всё это — какой-то глупый сон. Сюр. Вдруг вспомнились все сообщения подруги Вики, что едва ли не капсом умоляла меня прийти на пару месяц назад, когда в Центре был очередной аврал. Вспомнился разговор со старостой нашей группы, что пожелал мне крепких нервов при нашей последней встрече на зачете по Логике.
«А ведь когда-то ты таких людей презирала», — подумалось мне.
— Та самая? — переспросила наивно я.
— У Александра Олеговича пунктик на счет посещаемости, — пояснила девчонка повыше. — Он каждую пару начинал с того, что отмечал присутствующих в свой журнал. Больше двух пропусков — и он ставил минус пьятьдесят с итоговой оценки. Тебя он всегда особенно выделял. Как он там говорил…
— Мёртвая душа, — закончила другая девушка.
— Ага.
Сказать, что мне от этого разговора поплохело, это значит упустить весь тот рой из матов и самобичевания, что охватил мои мысли в тот миг, когда девчонки напротив замолчали. И глупо, и смешно, — думала я, — главная надежда своего курса, как меня любили называть в былые годы, скатилась к стыдливой отметке «мёртвая душа». Поди, скоро мой путь магистра закончится заявлением по собственному желанию. Причина отчисления — театральные страдания от незачёта у Станиславского, ну просто сказка.
Что там я говорила о бесполезности университетской науки?
— Какой шанс, что я сегодня сдам? — вырвалось у меня в тот миг, когда монотонный бубнёж по ту сторону двери утих.
— Честно? Никакого, — без лишнего сочувствия ответила высокая девчонка, сидящая ближе ко мне.
— Ободряюще, — вздохнула я, вновь взглянув на экран мобильного. Прошло пятнадцать минут. — Ну, а вы что? Сдали?
— Да, автоматом, — довольно пролепетала высокая барышня, похлопывая по стопке из увесистых папок, что занимали добрую половину лавки. — Он засчитал нам наши проекты по американской судебной системе.
В этот миг мне захотелось взвыть.
— Ещё и проекты, да? — я вновь прислонилась к стене и тихо простонала. — Сука…
Мне хватило трёх секунд, чтобы осознать опрометчивость собственных слов. За это время дверь в триста двадцатый кабинет успела распахнуться и напротив меня из залитой холодным ультрафиолетом аудитории, словно ангел с небес, материализовался тот самый Станиславский.
— Ну что вы так сразу?! — сказал он, обращаясь, вероятнее всего, ко мне.
Позади него раздосадованная толпа из, по меньшей мере, пяти парней, натягивала свои куртки и по одному покидала кабинет. Глядя, как последний в их компании — мой сокурсник по бакалаврату Слава, — с ненавистью прожигает спину стоящего у двери преподавателя, я нервно сглотнула.
«Как там говорили — закрой глаза и думай об Англии?»
— Зд-здравствуйте, Александр… — заговорила я, приподнимаясь с места, но запнулась на чёртовом отчестве.
«Олегович», — шепнула на прощание высокая девушка, что вдруг спохватилась и, взяв под руку подруг, под зорким взглядом Театрала просеменила за удаляющейся компанией парней.
Раньше меня всегда забавляли эти авторы, что писали «в полной тишине он слышал биение своего сердца», но, знаете, оставшись наедине со Станиславским я, похоже, умудрилась ещё и обнаружить у себя аритмию. Сердце то отбивало барабанное соло, то замирало, а дыхание сводило от едкого привкуса пыли и хлорки, что витал в воздухе. Могу поклясться, что лицо у меня стало похоже на физиономию какой-то дешёвой матрёшки из перехода — щёки горели огнём и дурацкий румянец — привет, гиперпигментация, — проступал на бледной коже. А Театрал всё молчал, уставившись на меня пристальным взглядом своих голубых глаз.