— Ну-с, я так понимаю, вы ко мне? — озвался он наконец-то, выводя меня из лёгкой прострации.
— Да, я… экзамен… — заговорила я, но слова от чего-то не складывались в предложения, вылетая обрывистыми фразами, которые скорее напоминали блеяние умалишённого, чем речь будущего дипломированного специалиста по уголовному праву.
Не став дожидаться конца моей сбивчивой речи, мужчина отступился и жестом пригласил меня в аудиторию. Понимая, что деваться некуда, я в последний раз взглянула на одинокий, но такой уютный коридор родного факультета и вошла в кабинет.
Внутри было холодно и уж больно сыро. Как и во всём центральном корпусе, здесь не спешили включать отопление, надеясь то ли на тёплую зиму, то ли на стойких студентов. Присутствие Станиславского, который отпрянул от приоткрытой двери и теперь восседал в своём пижонском костюме-двойке на учительском месте у трибуны, отнимало ещё пару градусов, заставляя меня содрогаться всякий раз, когда я осмеливалась взглянуть в его синие глазищи.
— И как мне величать вас, красна девица? — спросил Театрал, открывая лежащий на столе ежедневник в кожаном переплёте.
Я немного замялась, усевшись, наконец, на стул рядом с преподавательским местом.
— Варвара, — тихо ответила я.
Моё имя заставило Театрала нахмуриться. Он вновь заглянул в свой ежедневник и задумчиво хмыкнул.
— Варвара, значит? Что-то не припомню вас у себя на парах, — на миг он умолк, после чего разразился тихим смехом. — Не уж то вы…
— Томина Варвара Николаевна.
Его смех стал немного громче. На долю секунды мне показалось, что у него случилась истерика, но Театрал быстро совладал с собой и, прочистив горло, с усмешкой сказал:
— Мёртвая душа. Я уж думал, никогда не увижу вас, так и буду до самого выпуска гадать, что за Томина В.Н. у меня в списке затерялась.
В глазах его искрилось едкое самодовольство — такое токсичное, что могло бы прожечь во мне насквозь дыру, будь оно материально. Театрал был похож на настоящего счастливчика, ведь теперь он мог не просто созерцать объект своих многомесячных загадок, нет, у него был просто таки карт-бланш, чтобы вкатать меня сегодня моим самомнением в асфальт науки.
В таких случаях оправдания излишни, но я всё же решила попробовать.
— Я хотела…
— Что? — нарочито громко оборвал он меня.
«Мудак», — пронеслось в мыслях.
— Простите, я работала и не могла… — но досказать мне так и не позволили.
Станиславский откинулся на спинку стула и театрально (как бы смешно это не было) покачал головой.
— Работали? — переспросил он с издёвкой. — Так это же прекрасно. Полагаю, у вас был плотный график, раз уж вы не смогли ни разу за все двадцать лекций осчастливить нас своим присутствием. — Он подался немного вперёд и заговорчески продолжил. — Чем занимаетесь? Нефть? Газ? Внешняя разведка?
Ответом на этот парад самодовольной ереси послужило моё молчание. Как бы ни хотелось послать его, я понимала, что первой, кто от этого пострадает, буду я сама. Этому нарциссу ничего не стоит поставить мне незачёт и отправить в загадочный и шаткий мир пересдач.
Нет, мне нужно сдать этот экзамен.
— Мда-а, — протянул Театрал, — что-то вы в коридоре поразговорчивее были.
«Злопамятный», — пометила я в своём условном списке типичных черт, присущих Театралу. Картина пока складывалась не радужной: этот молодой и с виду приятный мужчина лет тридцати, которого чуть ли не боготворила вся женская часть нашей группы, медленно превращался в карикатурного пижона, что в соответствии со своей фамилией любил излишнюю театральщину и, что самое печальное, ненавидел прогульщиков. Раньше бы я даже и подумать не могла, что какой-то преподаватель — да любой человек в этом здании — может смотреть на меня с таким презрением. Но теперь, когда в моём списке приоритетов учёба опустилась чуть ниже плинтуса, а последний зачёт я сдала скорее по воле Господа, чем благодаря собственным знаниям, такой исход был неизбежен.
Станиславский умолк и я почему-то ощутила резкое желание прекратить эту пытку, а потому заговорила, опустив взгляд на разложенные на столе билеты: