Я глядела на смятый лист бумаги и понимала, что слов не осталось. К горлу подступил ком и захотелось вновь оказаться в пустынном коридоре — наедине с собственной болью. Взяв со стола свою зачетку, которая так и осталась открытой на титульной странице, я со вздохом взглянула в горящие злостью голубые глаза и тихо спросила:
— А что вы хотите услышать?
— Ваши знания.
От его ответа меня передёрнуло. Я испустила нервный смешок и молча продолжила собирать свои вещи.
— Вы же сами сказали — их нет, — сказала я, набросив на плечи пальто, которое во время экзамена пришлось снять.
Станиславский лишь фыркнул. Придурок.
— А откуда ж им взяться, пока вы на своей сверхважной работе штаны просиживаете, — причитал он. — Знаю я таких, как вы.
С тем, что я не сдала этот экзамен, смириться было легко. Все мои иллюзии по поводу Станиславского развеялись в тот самый миг, когда я перешагнула порог триста двадцатой аудитории. Именно поэтому я молча приняла все его упрёки в собственной тупости. Сама же знала, на что иду. Но эти его жалкие попытки нравоучений уже начинали откровенно раздражать, а потому я, без раздумий бросила:
— Думаете?
— Вам всё слишком легко даётся. Вы не привыкли работать. Всё, что вы умеете, блистать остаточными знаниями и пудрить мозги несуществующей работой.
Думать об Англии было сложно, а потому я просто опустила взгляд и, сделав вид, что потираю глаза, смахнула невольно сорвавшуюся слезу. Рыдать не хотелось, а вот реветь ещё как. Но я сдержалась.
— Когда пересдача? — процедила я сквозь зубы.
На секунду мне показалось, что его напугала моя уверенность. Станиславский уставился на меня с искренним удивлением и непонимающе спросил
.
— Что?
— Я поняла вас, я не сдала, — пояснила я так, словно говорила с чёртовым ребёнком, а не с тридцатилетним мужиком. — Когда пересдача?
Его взгляд задержался на моих глазах — красных пуще разгоревшихся щек, — но жалости не последовало. Станиславский не казался уже довольным, но и грустным его назвать было сложно. Он чувствовал это — застывшее в воздухе напряжение, что искрилось меж нами. И ему оно, похоже, нравилось.
— Когда будете готовы, — с вызовом ответил он.
Все эти его заигрывания с моими нервами меня знатно допекли, а потому я вновь потёрла глаза и устало сказала:
— Просто скажите дату.
Ему понадобилось пару секунд на раздумья, за которые я несколько раз успела пожалеть о собственной уверенности. Но Театрала было не остановить. Он принял приглашение на второй акт этого фарса с искренним упоением.
— Второе января, — заявил Станиславский. — У вас будет две недели, чтобы подготовиться.
Попытка № 1. "Ох уж этот Мураками!"
— Тварь.
Это звучное и ёмкое слово, произнесённое моей подругой Викой после выпитой залпом Маргариты, стало гимном сегодняшнего вечера. И уже не понять, говорила она это об официанте, что умудрился пролить на неё мою Кубу Либре, или о Станиславском, что стал главным объектом нашей затянувшейся беседы. За весь вечер, проведённый бок о бок с кадровиками из здешнего мехзавода, что по несчастью выбрали единственный нормальный бар в городе для своего новогоднего корпоратива, мы успели пройти длинный путь от «ну может он и прав был» до «сука, да как он смел вообще, тварь эдакая, говорить, что ты тупая». А нужна-то была всего бутылка Просекко, распитая на двоих, скидки на барное меню и пара тупых подкатов от кадровиков, чтобы этот вечер утратил свой былой лоск.
На фоне играла уж больно нафталиновая попса — в баре был вечер 80-х — а в голове царил хаос из совершенно бессвязных мыслей. В отличие от стойкой Виктории, что уже успела заказать третий коктейль и незаметно для самой себя пританцовывала под завывания Миража, я не могла отделаться от назойливых мыслей о событиях двухнедельной давности. «Тварь», как его удачно окрестила моя изрядно подвыпившая подруга, то и дело мерещился мне в ярких бликах светомузыки, и, всякий раз натыкаясь на марево с голубыми сияющими глазами, я видела ту презренную ухмылку, с которой он распрощался со мной в день нашей первой и пока единственной встречи.